— Я ждал тебя много лет, — прошептал он, — я мечтал о тебе и желал. Я хочу тебя всю, до последней клеточки.

Он не был нежным, да ей и не нужна была сейчас нежность. Они оба вдруг стали нетерпеливыми, необузданными, дикими. В какой-то момент, когда он был слишком грубым, она вскрикнула. Он замер и удивленно взглянул на нее.

— Ну же, — выдохнула она, — ну же!

Ее ногти вонзились в его плечи, заставляя его взять ее всю.

Он тихо засмеялся и опустился на нее. Она вскрикнула, когда он вошел в нее. Он приподнялся на руках, делая проникновение самым глубоким. Они смотрели друг другу в глаза, а потом их взгляды затуманило наслаждение. Потеряв способность мыслить трезво, она рванулась ему навстречу, и это послужило ему сигналом, которого он с таким нетерпением ждал. Он перестал себя контролировать. Пламя страсти охватило их и одновременно привело к желанной кульминации. Позже тишину нарушало только их прерывистое дыхание.

Когда эмоции улеглись, он захотел поговорить. Она же мечтала уснуть. Он долго еще лежал без сна, вспоминая разговор, который произошел у них до того, как они вновь занялись любовью. Она намеревалась что-то сказать ему, что-то, что беспокоило ее, но в последний момент почему-то передумала. Чем дольше он об этом размышлял, тем больше убеждался в том, что она нарочно увела его от темы, которая действительно беспокоила ее.

Но сейчас она спала. Ее дыхание было спокойным и ровным. Он убрал волосы с ее лица и, устроившись поудобнее, обнял ее. Голова Джессики покоилась у него на плече. Он испытывал настоящее умиротворение. Наконец-то она стала его. Возможно, она еще не знает, даже не догадывается, но теперь все в их отношениях будет по-другому.

— Перри, если бы это был не ты, — серьезно глядя на младшего кузена, сказал Лукас, — а кто-нибудь другой, то мы целились бы сейчас друг в друга с двадцати шагов из дуэльных пистолетов. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли?

Перри ослабил шейный платок, словно ему вдруг стало нечем дышать. Лукас стоял спиной к окну, и неяркий солнечный свет мешал Перри разглядеть выражение лица двоюродного брата. Голос Лукаса тоже звучал необычно — он был лишен всякой выразительности, — и все вместе привело к тому, что Перри здорово разволновался. Ему чертовски захотелось выпить.

Взгляд молодого человека пробежал по комнате; это была одна из двух комнат, расположенных на Бонд-стрит над мануфактурной лавкой, которые он снимал. Взгляд Перри остановился на подносе с графинами, стоявшем на боковом столике. Все графины, однако, были пусты.

Перри кашлянул, прочищая горло.

— Прошу прощения, но мне даже нечего предложить тебе выпить, — неуверенно проговорил он.

— Я не стал бы ничего пить, даже если бы у тебя имелась выпивка, — несколько грубовато ответил Лукас и, окинув взглядом комнату, презрительно заметил: — Перри, эта твоя комната — настоящий свинарник! Не понимаю, как ты можешь так жить? Ты что, никогда не слышал слова чистота?

Перри удивленно огляделся. Он никогда не замечал ни грязных тарелок на столе, ни книг, в беспорядке разбросанных по комнате, ни замаранной одежды, кучами громоздившейся на всех стульях.

— Ну, не все же ведь графы, — защищаясь, заявил он с дурацкой улыбочкой, — и не у всех есть армия слуг, чтобы сутками наводить чистоту.

— Хорошая отговорка, но она не сработает, — заверил его Лукас. — Ты еще не забыл, что я — твой опекун? И мне прекрасно известно, что ты можешь себе позволить, а чего — нет? Итак, где твой лакей?

— Он известил меня о том, что оставляет службу, — ответил Перри, — но я забыл подыскать ему замену. И вообще не понимаю, что ты ко мне придираешься? — Юноша обиженно поджал губы и замолчал, но долго не выдержал и укоризненно произнес: Я отлично помню те комнаты в Оксфорде, в которых жили вы с Адрианом. Там не было ни одной вещи, не засиженной мухами со всех сторон!

Увидев, что Лукас рассмеялся, Перри глубоко и облегченно вздохнул. Ведь ему предстояло дать Лукасу отчет об их, Перри и Джессики, вчерашних ночи похождениях. Перри заговорил — и на протяжении следующих пятнадцати минут, вслушиваясь в собственный рассказ о происшествии, не мог не задать себе — со всей серьезностью — вопрос: уж не стоит ли его, Перри, немедленно отправить в сумасшедший дом? Ведь он глухой ночью бродил по улицам Лондона с чужой женой! Да еще не с чьей-нибудь, а с женой Лукаса! А Лукас был метким стрелком… Перри, конечно же, понимал, что кузен не стал бы убивать его, если бы дело дошло до дуэли. Но не преминул бы преподать ему хороший урок, отстрелив, например, кончик пальца. Или сделав проборчик на голове. И ходить бы Перри всю оставшуюся жизнь с этим пробором…

Выслушав Перри, Лукас сказал:

— Итак, из всего этого следует, что моя жена, — последние два слова он произнес с нажимом и улыбнулся, когда Перри при этом вздрогнул, — моя жена убеждена, что мистер Стоун плохо кончил…

— И я с ней вполне согласен, — откликнулся Перри.

— На Боу-стрит все же, судя по всему, считают, что он скрывается от кредиторов, — напомнил Лукас.

Перри изумленно вскинул голову, и Лукас утвердительно кивнул:

— Да-да, не удивляйся, я уже побывал на Боу-стрит. Сегодня утром я первым делом отправился туда, а потом уж поехал к тебе. Я тоже думаю, что это самое вероятное объяснение исчезновения мистера Родни Стоуна. Однако нельзя исключать, что, возможно, с ним произошел несчастный случай… Так или иначе, но именно неизвестность терзает Джессику.

Лукас присел на подоконник и, скрестив руки на груди, продолжил:

— А мне не нравится, когда моя жена терзается сомнениями, Перри.

— Да-да, разумеется, — отозвался Перри; что-то в тоне Лукаса заставило молодого джентльмена замереть на стуле.

— Мне не нравится, когда она ночью сбегает из дома, — перечислял Лукас, — и носится по всему городу, а меня нет рядом, чтобы защитить се.

Перри, не поднимая глаз, сдавленно произнес:

— Я тебя понял.

— А больше всего мне не нравится, — продолжал лорд Дандас довольно резким тоном, — когда ее запирают в камере на Боу-стрит, как какую-то мелкую воровку.