И тут она увидела иссиня-черные глаза и белый отпечаток своей ладони на смуглом золоте его кожи, на который уставилась, как завороженная.

– Ничего у тебя для меня нет, – тихо ответила Тина.

Он изменился. Возмужал, стал шире в плечах, крепче, но в холодных глазах по-прежнему таилась ненависть. И все-таки, в каких бы переделках он ни побывал, его завораживающая привлекательность осталась при нем. Светлые волосы и смуглая кожа сицилийца, как она помнила, безотказно действовали на женщин любого возраста и социального положения, да и у самой Тины к этому никогда не было иммунитета. Губы ее задрожали.

– Есть, – проговорил он. – И гораздо больше, чем ты думаешь.

– Нет, только воспоминания, Джованни, – сдержанно возразила она.

Песни на берегу, путешествия в плоскодонке вниз по реке Сассекс, ленивые дни, когда они строили песчаные замки на пляже в Нек-Бич. Смех. Нежность. Как они облизывали друг у друга липкие пальцы, и сахарную пудру от пончика на губах у Джованни...

Коротко вздохнув, Тина с острым чувством вины поймала на себе его взгляд. Глаза мерцали, как воды озера в лунную ночь – черные, тихие, бездонные. Она заметила, что след от пощечины на его щеке заалел. Джованни глядел на нее так, что Тину пробрало холодом.

– Ну, и каковы результаты осмотра? – иронически поинтересовался он. – Сильно я изменился?

Она пожала плечами. Что можно ответить? Эти уверенные манеры и элегантная одежда... Но в глубине глаз чувствовалась возбуждающая грубоватая сила, а в слегка опущенных уголках рта таился порок, отчего в голову тотчас лезли грешные мысли.

– Нет, почти не изменился, – негромко отозвалась она. – Все та же наглая уверенность, что любая женщина прибежит по первому твоему зову. – И гордо вскинула голову: – Отпусти, не то закричу!

Джованни прищурился. Мало-помалу он притянул ее к себе так, что жаркое дыхание обожгло ее и без того воспаленную кожу. Осторожно, кончиком пальца, снял со лба Тины капельку пота и слизнул ее. Эффект этого небрежного жеста оказался прямо-таки разрушительным: девушка обессилела под гнетом чувственных воспоминаний.

– Мне нужно всего пять минут, – безучастно проговорил Джованни. – Не больше.

Пять минут? Ладно, она их как-нибудь перетерпит, а потом снова выметет его из своей жизни!

– Я слушаю тебя!

Губы его растянулись в циничной улыбке.

– Возьми-ка, ты кое-что забыла. Это тебе. Умножь на три, и получишь как раз тридцать сребреников.

И прежде чем Тина поняла, что он собирается сделать, Джованни брезгливо, двумя пальцами, оттянул ворот ее майки и демонстративно, один за другим, бросил туда три десятицентовика. Они тяжело упали на ее потную грудь, грязные, облепленные песком.

– Подонок! – ахнула Тина, а он спокойно отряхнул руки и вытер их наглаженным синим шелковым носовым платком. – Как ты посмел! Мне теперь кажется, будто я выпачкана с ног до головы!

– Но, Тина, – презрительно поджав рот, он спрятал платок в нагрудный карман, – я полагал, что грязи в тебе и без того хватает!

– Ничего подобного! – выдавила она, вытянула майку из шорт и скинула монеты на землю. Потом принялась сосредоточенно стряхивать песок с тела – до тех пор, пока по напряженному молчанию Джованни не сообразила, что грудь ее почти ничем не прикрыта.

– Да, на вид ты в порядке, – пожал он плечами. – Но там, – указательный палец обвиняюще уставился ей в сердце, – там нет ни чести, ни верности! Перестань корчить из себя невинность, и мы получим настоящую Тину. Женщину плотскую, всегда готовую к сексу, неистощимую выдумщицу в кровати.

Тина остолбенела. Ее широко распахнутые глаза, поначалу бледно-голубые, все темнели и наконец стали темно-синими, по мере того как ее бросало от шока через стыд – к гневу.

– Лицемер! – горько воскликнула она. – Я думала, что мы нужны друг другу, что занятия любовью – естественное следствие нашего чувства. Мне не было стыдно делить с тобой мое тело – тогда. Сейчас же я сгораю со стыда при мысли об этом! Я доверяла тебе свои самые личные тайны... и ты обманул меня! Я презираю тебя за то, что ты забрал мою невинность и предал меня!

– Так ты считаешь, ответственность за твое обольщение лежит на мне одном? – лениво протянул он.

Тина склонила голову.

– Я... я была невинна, а так как я ничего об этом не знала...

– ...то довела меня до точки, откуда возврата нет? – продолжил он. – Значит, либо я виноват, что нашел тебя неотразимой, либо ты виновата, что по наивности не понимала, как провокационно вела себя с подростком, в котором текла сицилийская кровь?

– Мы виноваты оба, – спокойно признала она.