Она повернулась, всмотрелась и молча покачала головой.

— «Розовый домик», «Алиса, которая боялась мышей», — начал перечислять он песни ее славы, — «Андалузская гитана», «Ласточка на карнизе».

— У вас есть мои пластинки?

— Не только. Я слышал вас на сцене.

— В пятнадцатом году, да? В Летнем театре?

— Позже, и не в Летнем театре, а на Соляном городке.

— А-а, в Доме Интермедий. Кто вас со мной познакомил?

— Никто. Я сам… Однажды я проводил вас до дому. Мы шли по трамвайным путям, вы были в желтых ботиночках. Не помните?

— Ботиночки помню, а вас — нет.

— Вы жили на Кирочной, — выложил он свой последний козырь.

— Действительно, я там жила одно время, — признала она без всякого интереса. — Если вы хотите попасть на концерт, я, конечно, могу дать вам контрамарку. Но… В каком году вы слышали меня на сцене?

— Осенью восемнадцатого.

— Тогда не советую приходить. Вы будете разочарованы. Сравнение меня нынешней с той, какой я была, не доставит вам удовольствия.

На вопрос, почему так, она не ответила, и Свечников понял, что настаивать не нужно.

— Вообще-то я к вам по поручению городского клуба эсперантистов, — сказал он. — Меня уполномочили просить вас…

— Вы эсперантист? — перебила она.

— Да, я член правления клуба «Эсперо».

— Это какая-то эпидемия! Все изучают эсперанто.

— Вы тоже?

— Упаси бог! Но могу прочесть на нем две строчки… Бабилоно, Бабилоно, алта диа доно, — продекламировала она каким-то не своим голосом. — Можете перевести?

— Вавилон, Вавилон, святое дело бога, — без труда перевел Свечников.

— Свершение здесь будет уместнее, чем дело. Слово святое тоже не совсем подходит.

— А какое лучше?

— Не святое, а священное. Не обижайтесь, но у вас получилось как-то нескладно. Мне читал эти стихи один знакомый, в его переводе выходило гораздо поэтичнее.

— Ну, — улыбнулся Свечников, — если у вас есть такие знакомые, вы, думаю, не откажетесь выступить в нашем клубе.

— Хотите, чтобы я у вас пела?

— Не даром, само собой.

— Когда? — деловито спросила она.

— Первого июля.

— Это невозможно. Вы же знаете, первого числа я занята в вечернем концерте.

Он объяснил, что это не препятствие, концерт начинается в семь, а к ним она может приехать позже. Ее встретят прямо возле театра. У них есть денежный фонд, талоны на пайки и на питание в столовой потребобщества, но там тоже можно взять пайком. На какой гонорар она рассчитывает?

— Не знаю, — растерялась Казароза, ошеломленная его напором.

— Предпочитаете деньгами или продуктами?

— Наверное, деньги лучше? — осторожно предположила она.

— Совзнаки — да.

— А они у вас местные? Или есть и московские?

— У нас все есть, — сказал Свечников.

Еще по дороге он прикинул, какую сумму можно будет вытрясти из членов правления, и сейчас уверенно назвал цифру:

— Пятьдесят тысяч. Устраивает?

— Более чем.

— А почему вы не торгуетесь?

— Не умею.

— Хорошо живете.

— Что ж хорошего?

— Жизнь, значит, не заставила научиться.

— Просто она взялась за меня в том возрасте, когда уже ничему не выучиваются. Ладно, скажите лучше, что я должна петь? У вас есть какие-то пожелания?

— Хотелось бы услышать в вашем исполнении романс на стихи Лермонтова «Сон». Мелодию знаете?

— Если это «В полдневный жар в долине Дагестана», то знаю.

— Он самый. Вот слова.

Свечников достал перегнутый вчетверо тетрадный листок, развернул его и положил на подзеркальник.

— Не нужно! — засмеялась Казароза. — Я помню их с детства.

— Слова на эсперанто.

Понимающе кивнув, она взяла листок и вслух прочла первую строчку:

— Эн вало Дагестана дум вармхоро… Правильно я произношу?

— Ошибиться трудно. В эсперанто все как пишется, так и произносится.

— Сенмова кусис…

— Кушис, — поправил Свечников. — Эс с галочкой наверху читается как ша.

— Сенмова кушис ми кун бруста вундо…