— Пожалуй, пора.

Мы с Гансом вышли, и Морис начал будить Томаса, предварительно внушив ему, что, проснувшись, он будет чувствовать себя здоровым, свежим и бодрым, все его опасения и тревоги пройдут.

На счете «пять» Томас открыл глаза.

— Ну, как поспали?

— Хорошо. Только неприятный сон видел.

— Какой?

— Будто я с какими-то мальчиками заперт в комнате. В сад не пускают… Душно, неприятно.

— В какой сад? В тот же, который снился вам раньше?

— Да.

— Откуда вы знаете, будто это тот же сад? Вы видели его из окна?

— Нет. Окно маленькое, высоко, под самым потолком. И на нем решетка. Но за стеной сад, я чувствую.

— Что же это тогда за комната? Тюрьма?

— Не знаю. Нет, не похоже. Но мы чем-то напуганы. Стучим, а дверь не открывают. Страшно.

— А обычно, в естественном сне, вы видите неприятные вещи?

— Последнее время часто, — хмуро ответил Томас. — Этот сон сейчас был очень неприятный?

— Неприятный… страшный…

— Ну ладно, больше вас мучать сегодня не буду. До завтра!

— До свидания, доктор!

Просматривая вечером стенограмму своих разговоров с Томасом, Морис откинулся на спинку стула и недовольно сказал:

— Мало он рассказывает подробностей о своих снах. Наверное, стесняется, смущает непривычная обстановка. Попробуем изменить методику и разговорить его.

Усыпляя Томаса на следующем сеансе, Морис дал ему такой приказ:

— Вам снится сон… Вам снится приятный сон. Все, что вы видите и переживаете в этом сне, говорите громко, вслух, не пробуждаясь!

«Неужели и это возможно?» — подумала я.

Морис взял Томаса за руку, высоко поднял ее и отпустил. Рука безвольно упала.

— Отлично, третья стадия…

— Одну минуточку! — вдруг раздался голос Ганса. — Прошу вас, профессор, сидите так возле него, не шевелитесь.

— Что вы задумали? — недовольно повернулся к нему Морис. — Притащили сюда блиц, хотите снимать? Зачем?

— Для истории. Будут хорошие снимки для нашего маленького музея…

— Незачем… Да и опыты только начинаются, — поморщился Морис, но махнул рукой: — Ладно, фотографируйте скорее, раз уж нацелились.

— Минуточку!

Лампа ослепительно вспыхнула в руках Ганса раз, другой, третий.

Томас вдруг отчетливо сказал, не открывая глаз:

— Пить очень хочу…

— Бросьте аппарат, следите за магнитофоном, — сказал секретарю Морис.

Помолчав, Томас жадно облизал губы и проговорил:

— Жарко мне… Немножко хотя бы… Еще полежим немножко на солнышке… Нет, не могу больше лежать. В сердце колет… — Он покачал головой и забормотал: — Я не собираюсь… Хорошо, пойдем. Не могу больше. Нет, газированной я не люблю, лучше простой…

Полежал спокойно, потом опять завертел головой, словно ему что-то мешало:

— Солнце светит прямо в глаза. Перейдем на ту сторону…

Мы поспешили выйти в соседнюю комнату, и Морис разбудил Томаса.

— Хорошо поспали? — спросил он.

— Хорошо, — ответил тот, быстро вставая и потягиваясь. — Ноет рука что-то. Наверное, отлежал.

Морис задумчиво кивнул и спросил:

— А вообще как себя чувствуете?

— Прекрасно.

— Что-нибудь снилось?

— Мы были на пляже… Большой пляж на Лазурном берегу. Лежу на песке, и очень жарко стало. Масса народу, пить страшно хотелось. Губы сохли. Мне и сейчас хочется пить. Могу я вас попросить?

— Пожалуйста. — Морис налил ему стакан воды и спросил: — А у кого вы просили пить во сне?

— У жены.

— Вы с ней были на пляже?

— Да. Я не могу долго лежать на солнце. А ей хоть бы что.

— Это она предлагала вам пить воду?

— Да.

— Какую?

Морис, конечно, не случайно задал этот вопрос, и мы с Гансом переглянулись, услышав ответ Томаса:

— Газированную. Я ее не люблю. Ею никак не напьешься. Простой водой быстрее напьешься.

Значит, он в самом деле говорил во сне именно то, что чувствовал!

— А больше вы ничего не видели? — спросил Морис.

— Нет, больше ничего.

— Значит, приятный был сон?

— Очень приятный.

— Н-да, — задумчиво произнес Морис, когда Томас ушел и мы собрались в лаборатории. — Для него сон был приятный: повидал жену, которую любит до сих пор и никак не может забыть, а для нас… Опять уперлись в этот барьер. А нам нужно, чтобы ему снилось детство… Ладно, попробуем его направлять, поможем ему.

— Все-таки решились задавать наводящие вопросы? — поинтересовался Ганс.