— Вот оно что, — Яван облегченно вздохнул. Корысть — это больше на нее похоже.

— Так в чем же дело? — спросил он.

— В том, что мужу моему не так давно подарена была во владение Ладога.

— Да, я знаю.

— Но в нашем брачном соглашении она не упоминается.

— Совсем не упоминается?

Эржбета промолчала.

— Ну так, стало быть, — заключил Яван, — Ладоги тебе не видать. Грустно, но это так.

— Меня всегда восхищали твои шутки, — сказала она. — Тебе бы не в торговлю — в скоморохи податься. Весьма уважаемая профессия, и доходы немалые, особенно летом.

— Да, я уж думал об этом, — заверил ее Яван. — Может и воспользуюсь когда-нибудь возможностью. Ну так стало быть…

— Мне не нужна вся Ладога, — сказала Эржбета. — Мне хотелось бы владеть лишь малой ее частью.

— Так.

— Игоревым Сторцем.

— Игоревым… позволь, позволь… Игорев Сторец! Бывшее владение Свена Борегаарда.

— Поражаюсь твоей осведомленности.

— Свен продал его шведскому конунгу когда-то.

— Не продал. Подарил. И тот присоединил его к ладожским владениям.

— Поскольку никто не хотел Сторец брать себе… кстати, почему?

— Очень трудное место.

— Точно, — вспомнил Яван. — Там ничего толком не растет. И ветры там такие, что каждую осень дубы с корнем вырывает. Странно, что они вообще там выросли, дубы эти. Вообще Ладога — противное место. Так зачем тебе Игорев Сторец?

— Я там провела детство, — сказала Эржбета будничным тоном.

— Не все детство.

— Нет. Часть детства.

— Не знал.

Они посмотрели друг на друга понимающе.

— Стало быть, — сказал он насмешливо, — захотелось пожить в родном краю…

— Не для себя стараюсь. Для дочери.

Подозрения вернулись к Явану.

— Да. Кстати, как она поживает? — спросил он.

— Не очень весело поживает. Всегда с чужими. Хочу ее забрать и жить с нею в Игоревом Сторце. Я там каждую тропинку знаю. Ей там будет интересно.

Еще подумав, Яван спросил:

— Так чем же я могу тебе быть полезен?

— По смерти мужа, без дарственной, владение Ладогой отошло к прежней владелице.

— То есть к Ингегерд.

— Да. Ты вхож к князю. Замолви слово. Я могла бы устроить тяжбу вне зависимости от того, что сказано в брачном соглашении. Но мне не нужна вся Ладога. И если мне отдадут никому не нужный Игорев Сторец, я ни на что сверх того претендовать не стану.

Яван, размышляя, прошелся по помещению, остановившись нечаянно возле приоконного скаммеля и машинально взял в руки сверд. Рассеянно держа его в руках, он вернулся к столу и, будто только заметив, что держит в руках оружие, бросил его небрежно на стол.

— А почему ты решила, что я горю нетерпением тебе помочь? — спросил он.

— Потому что знаю тебя, как человека, способного на благородные поступки.

Вот и делай после этого добрые дела, подумал Яван. Освободили мы ее тогда от пиратов… в Константинополе… и стали ей обязаны на всю жизнь! И это не считая нашего с нею договора, о котором она до сих пор ни словом не обмолвилась.

— Просить за тебя я не буду, — сказал он. — В известность князя и Ингегерд поставить могу. Сообщу им о твоих несчастьях. А просить — не буду.

— Почему же?

— Потому что просящих вокруг князей вьется — сотни. А меня ценят за то, что никогда никого не прошу. Не желаю попасть в зависимость.

— Не упрямься, — сказала Эржбета.

Яван покачал головой.

— Послушай, Ликургус, — сказала она. — Тебе ведь это ничего не будет стоить. Никому Игорев Сторец не нужен. Никому. Ты невзначай скажешь, хоть за обедом, хоть на гулянии, свиток небрежно положишь — не угодно ли подписать? И Ингегерд подпишет. Ей не трудно.

— Почему бы тебе самой к ней не обратиться?

— Не хочу быть узнанной.

— Кем? Ингегерд?

— Кем-нибудь из приближенных князя.

Нельзя поддаваться, подумал Яван.

— Как знаешь, — сказал он.

— Хорошо, — сказала Эржбета ледяным тоном. — Сколько ты возьмешь с меня?

— А?

— Сколько я должна тебе дать, жалкий торгаш? Назначай цену. За передачу просьбы и подпись на свитке — пятьдесят гривен? Сто?

Яван чуть не рассмеялся.

— Уймись, Эржбета.

— Двести? Триста?

— Уймись, тебе говорят!