— Лучше бы она наказала Диану за жадность: это же надо — выпить три бокала! — рассердилась Марилла. — Даже если бы это был морс, от трех больших бокалов ей все равно стало бы плохо. Вот шуму-то будет! И так меня многие осуждают за эту наливку, хотя я уже три года ее не делаю — с тех пор как узнала, что священник тоже этого не одобряет. Эту бутылку я держала на случай, если кто-нибудь заболеет. Ну ладно, детка, не плачь. Ты ничего плохого не совершила. Жаль, конечно, что все так получилось.

— Как же мне не плакать! Мое сердце разбито! Марилла, сама судьба против меня! Мы с Дианой разлучены навсегда! Вот уж не думала, что нашей дружбе придет такой ужасный конец!

— Не говори ерунду, Энн. Миссис Барри простит тебя, когда узнает, что ты просто ошиблась. Она, наверное, думает, что ты решила подшутить над Дианой. Сходи к ней вечером и объясни, как все получилось.

— Я не смею, — вздохнула Энн. — Может быть, ты сходишь, Марилла? Ты умеешь вести себя с достоинством. Она тебе скорее поверит.

— Ну ладно, схожу. — Марилла подумала, что миссис Барри, может быть, и вправду не станет слушать оправданий Энн. — Не плачь, Энн. Все уладится.

Но когда Марилла вернулась домой после встречи с миссис Барри, она была вынуждена признать, что ее миссия не увенчалась успехом.

Энн, с нетерпением дожидавшаяся ее возвращения, выбежала на крыльцо.

— Я по твоему лицу вижу, что ничего не вышло, — грустно вздохнула она. — Миссис Барри не хочет меня прощать, да?

— Таких упрямых женщин, как миссис Барри, я еще не видела, — сердито сказала Марилла. — Я ей объяснила, что ты тут ни при чем, произошла ошибка, но она заявила, что не верит в твою невиновность, а потом стала меня упрекать в том, что я делаю черносмородиновую наливку, да еще уверяю всех, будто от нее нельзя опьянеть. Ну, тогда я ей прямо сказала, что наливку не пьют бокалами, да еще по три сразу, что если бы моя дочь стала в гостях так напиваться, пусть даже и морсом, то получила бы хорошую трепку.

Марилла прошла на кухню. На душе у нее было совсем скверно. Энн, совершенно упавшая духом, осталась на крыльце. Немного погодя она спустилась со ступенек и в чем была, с непокрытой головой, побежала через клеверное поле к мостику и дальше через пихтовую рощу, освещенную бледной луной, висевшей низко над лесом.

В ответ на ее слабый стук дверь открыла миссис Барри.

Увидев робкое, умоляющее личико, миссис Барри нахмурилась. Эта женщина неохотно отказывалась от своих предубеждений, а рассердившись, долго хранила обиду. Заслужить ее прощение было непросто. Надо отдать ей справедливость — она искренне считала, что Энн нарочно напоила ее дочь, и так же искренне верила, что Диану следует оградить от столь дурного влияния.

— Что тебе надо? — холодно спросила она. Энн умоляюще сжала руки:

— Миссис Барри, пожалуйста, простите меня. Я не хотела напоить Диану. Зачем мне это делать? Представьте себе, что вы бедная сирота, которую из милости приютили чужие люди, и что у вас одна-единственная закадычная подруга на всем белом свете. Неужели вы стали бы ее нарочно спаивать? Я думала, что в бутылке малиновый морс! Пожалуйста, простите меня и разрешите Диане дружить со мной! Если вы нас разлучите, на мою жизнь падет черная пелена горя.

Эта пылкая речь, которая сразу бы растопила доброе сердце миссис Линд, отнюдь не подействовала на миссис Барри. Она только вызвала у нее еще большее раздражение. Возвышенные слова и драматические жесты Энн навели ее на мысль, что девчонка просто издевается над ней. И она бросила ей в лицо холодные жестокие слова:

— Я считаю, что ты не заслуживаешь того, чтобы дружить с моей дочерью. Иди домой и научись вести себя как следует.

Губы Энн задрожали.

— Позвольте мне хотя бы попрощаться с Дианой, — взмолилась она.

— Диана уехала с отцом в Кармоди, — отрезала миссис Барри и захлопнула дверь.

Энн побрела домой. Она была в отчаянии, но уже больше не плакала.

— Все, — сказала она Марилле. — Больше надеяться не на что. Я сама сходила к миссис Барри, и она очень оскорбительно со мной разговаривала. Мне кажется, Марилла, что она не леди. Остается только молиться, но боюсь, что и сам Господь Бог бессилен против этой упрямой женщины.

— Не говори таких вещей, Энн, — строго заметила Марилла, еле удерживаясь от смеха.

Она стала замечать за собой склонность смеяться в самых неподходящих ситуациях, когда, по ее прежним понятиям, следовало бы проявить строгость. И рассказывая вечером Мэтью про беду, постигшую Энн, она таки посмеялась над этой нелепой историей.

Но когда перед сном Марилла поднялась в комнату Энн и увидела, что бедная девочка заснула вся в слезах, на ее суровом лице появилась нежная улыбка.

— Бедняжка моя, — тихо проговорила она, убирая прядь волос с распухшего от слез личика Энн. Потом наклонилась и поцеловала горячую щечку.