Курт Левин поправил очки на переносице, пригладил редеющие волосы и уточнил:

– Какие голоса, капитан?

– Не знаю.

– То есть незнакомые?

– Абсолютно незнакомые, профессор.

– Значит, кто-то в Плимуте тайно пробрался к вам на борт и только у самого Кейптауна решил вам открыться.

Тео, имевший мало опыта общения с психологами, даже задохнулся от возмущения, словно несущийся навстречу свежий ветер вдруг резко сменился полным штилем с запахом аудитории. Очевидно, психолог команды даже не удосужился взглянуть на «Глорию Лабор»,

– На моей посудине негде спрятаться, герр Левин.

Для лучшей ориентировки в устройстве яхт профессор Левин бросил несколько быстрых взглядов на свой номер. .

– Даже… э-э… в стенном шкафу?

– На моей посудине нет стенного шкафа, а также туалета, ванной комнаты и балкона, - просветил мореход учёную сухопутную крысу.

– Очень хорошо, - кивнул профессор Левин, не показывая виду, что в действительности всё очень плохо.
– Попробуйте описать услышанные голоса.

– Один такой скрипучий деревянный, а другой звонкий железный, но слегка тронутый ржавчиной.

– О, а вам не чужды поэтические метафоры, герр капитан, - улыбнулся профессор.
– Но голоса, я надеюсь, были неразборчивыми?

– Нет, как раз очень разборчивыми. Один даже дал мне весьма дельный совет, благодаря чему мне удалось поймать хороший ветер и выбрать наилучший галс.

Тео фон Конюхофф, как законченный аутист, был, конечно, не в курсе достижений современной ему науки, даже психологии. Откуда ему было знать, что профессор Левин относился к новомодной школе гештальтпсихологии, все явления человеческой психики объяснявшей законами физики.

– Значит, у вас внезапно заработала сломанная рация, немножко поработала, в случайной передаче давшая ценный совет, а потом опять сломалась, - предположил Левин.

– Моя рация способна передавать только некий писк, представляющий собой азбуку Морзе.

– Значит, это было радио на проезжавшем мимо пароходе.

– Никаких пароходов мимо не проезжало, профессор. А голоса звучали совсем рядом.

– А мог кто-нибудь упасть с парохода, проезжавшего накануне, и дать дельный совет, цепляясь за спасательный круг где-нибудь неподалёку?

– Я думаю, профессор, человеку в таком положении как-то не до дельных советов идущему мимо яхтсмену.

– Вот как. Психологически вы, возможно, и правы. Тогда, значит, это очень сильный ветер донёс голоса из-за горизонта. С африканского берега. А может, даже и с южноамериканского.

– Так не бывает, профессор.

– Значит, это был Господь Бог или кто-нибудь из его ангелов… Хотя нет. Они же не существуют, - грустно поправил самого себя Курт Левин, законченный атеист, которым его сделала ещё в детстве зубрёжка в хедере городка Морсбах-Вальдбрель.

Тео так и не получил никакого объяснения происхождению голосов от профессора Левина. Всех психологов гештальтской школы отличала одна особенность. И Левин, и Эренфельс, и Брентано, и Гуссерль, и даже Макс Вертхаймер весьма сдержанно относились к спиртному.

Через день был дан старт второму этапу гонки. Теперь маршрут лежал через Индийский океан. А Индийский - это вам не Атлантический, изрезанный торговыми и пассажирскими маршрутами, как тело проститутки, побывавшей под ножом Джека Потрошителя. Это попутное течение и зона зарождения свирепых циклонов южных сороковых широт. И немногим более приветливых тридцатых. Это безлюдье субантарктических вод, самых плодородных и губительных, самых любимых вод Мирового океана.

Уже на третий день пути Тео фон Конюхофф потерял из виду южноафриканский берег и взял курс на восток в открытое пространство. А на следующий день сдохла свежая ещё калиево-натриевая батарея в рации, вкупе со всеми запасными залитая шаловливой волной. Калиево-магниевые для электроплитки тоже пострадали, но продолжали кое-как давать энергию. К сожалению, для рации они совершенно не годились из-за противоположной полярности и ориентации. Путешественник, благодаря достижениям науки, знал своё местоположение в пространстве и во времени, но перестал знать местоположение соперников. И профессор Курт Левин не мог больше ему дать ни единого психологического совета.

Зато спустя ещё какое-то время капитан «Глории Лабор» снова услышал голоса и тяжко вздохнул, приняв параноидную шизофрению как закономерный итог одиночных плаваний.

– Не унывай, Тео!
– весело воскликнул отдалённо знакомый голос откуда-то из каюты, хотя в действительности из правого полушария головного мозга.
– Всё в порядке. Погода отличная. Ветер попутный. Давление ртутного столба не хуже артериального.

Но Тео уныл. Он крепче сжал штурвал худеющими руками, удачно вырулил с волны на волну и раздражённо дёрнул подвижную рею, чуть меняя курс.