Шрифт:
И вдруг взорвалось, закрутилось. Разом обвалилась мертвая тишина.
— Тебе не страшно… Тебе что? Сиди да приемник крути…
— С прошлых лет небось в сусеках…
— У него жена под приемник пляшет, а то бы не крутил. Надысь захожу, а у них пол аж прогнулся…
— Там целыми ночами хороводы. Из магазина всю водку вытаскали…
— А ты молчи, язык длинен…
— Колхозники!..
— Бабы, а ведь зерно…
— Как хлеб спасешь? Дожжище….
— Тихо, дайте человеку сказать…
— Говори, Тихон Семенович!
Почти вес колхозники стояли теперь вокруг толпой. Григорий Бородин оказался позади всех. Он прислонился к веялке и зачем-то тер рукавом деревянную ручку.
— Я все сказал, — промолвил Ракитин, когда шум немного утих. — Посоветуйте вы, как спасти хлеб. Еще день-два, зерно прорастет, тогда все пропало.
На току установилась такая тишина, будто здесь никого и не было. И каждый услышал, как шумит по соломенной крыше дождь да устало, видимо, из последних сил, вздыхает сушилка.
— Что же молчите, колхозники? Ваше добро пропадает, — заговорил Павел Туманов. — За что же работали?
— Наработали! — перебил его Федот Артюхин. — Всегда так: то засуха, то дождь гноит…
— Сушить зерно надо, ясно. А нашей сушилке тут до покрова работы…
— А то и дольше. Тут тыщи пудов.
— Знамо, тыщи. Кабы мешок-два — на печи бы высушили…
— Весь колхозный хлеб на печи не пересушишь.
— Как не пересушишь? Колхозники!
Евдокия Веселова пробилась через толпу и остановилась, поправляя сбившийся платок.
— Это как же? — крикнула она, задыхаясь. — Гибнет хлеб, верно. А мы что? В прошлом году Федот Артюхин картошку опоздал копать, в такой вот дождь на огороде ковырялся, а потом на печи сушил. И высушил. Правильно я говорю, Федот?
— В аккурат. Только печь легонечко топи, чтоб не того… И возни опять же много, но оно и то сказать… — пустился было в объяснения Федот, но Евдокия перебила его:
— И повозимся. Наш хлеб ведь…
— Хлеб не картошка. Тут, сказано, тыщи пудов…
— А печей в деревне сколько? — не сдавалась Веселова. — А за день сколько насушить можно? Да за ночь? А что же больше делать-то нам?
Снова установилась на току тишина, и снова она взорвалась, когда Григорий Бородин, ухмыльнувшись, проговорил:
— Организованным порядком хлеб растаскивать? Так оказать, с ведома председателя? Получишь потом с вас… Возьмете мешок, принесете в сумочке: усохло, мол…
— Растаскивать?.. — перекрыл вдруг многоголосый говор визгливый тенорок, и на перевернутый ящик вскочил долговязый Федот Артюхин. Он сдернул с головы шапчонку и рубанул ею воздух. — Растаскивать, якорь тебя дери?! Не первый десяток лет я в колхозе и все слышу от тебя: жулики, растаскиваете колхоз…
— Для него все люди — воры…
— Бородин, если какой день не обольет грязью человека, спать спокойно не будет…
— Ишь защитник колхозного нашелся.
— Вот я и говорю, — Артюхин ткнул кулаком в сторону Ракитина и Туманова, — люди, говорю, пришли к нам от чистого сердца: помогите в беде… Правильно пришли, по-честному… И Евдокия Веселова правильно тут речь свою высказала. Это, конечно, стыдно нам перед трудящим народом будет: эвон, скажут, локтинские хтеб на печах сушат. А что делать, ты скажи, Бородин? Может, придумаешь, как лучше да скорее высушить хлебушек? Или кто другой скажет? — повернулся Федот к колхозникам. — Ведь я тоже за сушилку и разную прочую механизацию…
Артюхин замолчал, постоял на ящике, держа правую руку на весу, подумал и закончил тихо и довольно неожиданно:
— Но сейчас-то… Э, да что…
Махнул рукой, соскочил с ящика и пошел прочь. Но на полдороге обернулся и подбежал к Бородину, точно намереваясь схватить его за шиворот.
— А ты: «Не дам, усохнет…» Колхозник жулик, мол, один я тут честный…
— Снаружи чист, а вот в нутро заглянуть бы… — зло бросила Веселова.
— Не доверяет колхознику, словно и не мы тут хозяева…
— Правильно, мужики! А я говорю — мы тут хозяева! — опять замотал обеими руками Федот Артюхин. — Только никудышные. Ну, да какие ни не есть, может, лучше будем, бог даст… А только хозяин сам себя не обкрадывает…
— Правильно, Федот!..
— Верна-а!..
— Чего там митинг держать! Давай, бабы, домой, печи затоплять…
— По два мешка на брата, записывай фамилий, коли боишься…
— Чего по два — по четыре для началу…
— Пусть Никита взвешивает, влажность записывает, а потом высчитает, сколько надо сбрасывать на усушку…