И твоя нерешительность по жизни, она так и останется причиной многих твоих разочарований, потому как ты будешь хотеть чего-то, а духу, а пару внутри на то, чтобы заполучить желаемое, не хватит, потому что с детства не привык доводить до конца." Поставил он тогда ему зачет, но Сухинин потом часто вспоминал слова преподавателя физкультуры и чем взрослее становился, тем все более соглашался со старым тренером.

Правильно.

Если бы с детства научился решительно перебарывать страхи и доводить все до конца, тогда бы и Вероника была бы его.

А может… А может и Виктория Сергеевна тогда в Вырице позволила бы ему целовать себя в свои большие коричневые соски, кабы он ошеломил ее своим первозданно-девственным юношеским пылом, сломил бы страстным напором детской похоти… И когда Сухинин первый раз читал Набоковскую Лолиту, он думал о себе и о Виктории Сергеевне. А почему бы нет? А отчего бы и не быть такому?

Корни всех неудач и разочарований лежат в детстве. Вот, был бы порешительнее, вот привил бы себе с детства способность доводить все до конца и добиваться своего, как учил тренер, тогда бы и не жевал сопли, мечтая о Веронике.

Хотя…

Хотя, может, как раз у мечтателя, у вуайериста-онаниста, как его стыдно дразнили Пузачёв и Митрохин, может как раз у такого бесплотного мечтателя – кайфа в его бесплотных мечтах было побольше чем у них, у последовательных решительных мужчин, что привыкли доводить до конца и получать своё… Побольше, чем в их реальных обладаниях реальной плоти.

– Поедем во Францию? – спросил Андрюха Бакланов – А чё там делать? – переспросил Сухинин.

Сидели в полу-темном баре гостиницы на Балчуге. Был еще ланч-тайм, но они уже оба перешагнули за грань европейски-дозволенного в плане алкоголя и приняли из рук вышколено-послушного бармена уже по третьему стаканчику.

– Надо бы Веронику как-то отвлечь, – сказал Бакланов.

– От скорби по Пузачёву? – удивился Сухинин, – так она по нему и не особо печалится.

– Вот в том то и дело, – доверительно положив Сухинину руку на спину, сказал Бакланов, – надо ее от Митрохина отвлечь.

– А что? – встрепенулся Сухинин, – тебя тоже проняло?

– Меня? – хмыкнул Бакланов, – для меня она уже слишком старая, меня не тело ее волнует, меня Пузачёвские акции волнуют.

Сухинин сглотнул через приступивший к горлу ком.

– Если Митрохин приберет Пузачёвские одиннадцать процентов, присовокупив их в своим десяти, то он тогда становится лицом с правим решающего голоса, а после переформирования компании с кредитами от немцев, Митрохин того и гляди, станет генеральным.

– А тебе что, завидно? – хмыкнул Сухинин.

– Гаденыш ты, Сухинин, – ущипнув друга за щеку, пьяно улыбнулся Бакланов, – гаденыш ты не только в отношении собственной судьбы, на которую тебе наплевать, но гаденыш ты и в плане общественной морали.

– Это как это? – недовольно отводя руку от своего лица, спросил Сухинин.

– А так, что ты по своей индифферентности и свою судьбу на онанизм разменял, на что нам вобщем то наплевать, но когда дошло до общего дела, то по своей индифферентности ты и наши интересы так же можешь опустить, как и свои личные, а это нам уже не безразлично.

– Пошел ты, – брезгливо отмахнулся Сухинин, – ты не знаешь меня.

– Я тебя не знаю? – изумленно задохнулся Бакланов, – это я то тебя онаниста не знаю! Да ты по своей мечтательной нерешительности и дело наше на свой онанизм спустишь, как свою Веронику просрешь и долю в акциях компании.

– А я не наследую Пузачёву, – в запальчивости крикнул Сухинин.

– А вот и зря, а мог бы, – спокойно сказал Бакланов, – Вероника то ведь тебя любит, тебя, а не Митрохина.

– Как? Ты почём знаешь? – оторопело спросил Сухинин, – ты это с чего?

– А с того, что знаю, – уверенно ответил Бакланов, снова положив руку на спину своему визави, – я знаю, что говорю, любит она тебя, только не может первая об этом сказать, а ты не решителен, а Митрохин подлец этим и пользуется.

Сухинин подавленно молчал.

Он, правда, не знал что сказать.

Врет Бакланов?

У него есть резоны врать.

Но если говорит правду?

Вот оно свойство влюбленного сердца, из двух правд-неправд выбирать то, что ему хочется услышать.

– Так поедем во Францию или нет? – еще раз спросил Бакланов.