А ведь зачем эту девушку спугнул? Зачем ее оттолкнул? Она бы могла бы… Ведь надо когда то остановиться. Надо на ком то остановиться. Надо, надо, надо…

Эх!

Сползает по крыше старик Козлодоев,

Пронырливый, как коростель.

Стремится в окошко залезть Козлодоев

К какой-нибудь бабе в постель.

Вот раньше, бывало, гулял Козлодоев,

Глаза его были пусты;

И свистом всех женщин сзывал Козлодоев

Заняться любовью в кусты.

Занятие это любил Козлодоев,

И дюжину враз ублажал.

Кумиром народным служил Козлодоев,

И всякий его уважал.

А ныне, а ныне попрятались суки

В окошки отдельных квартир.

Ползет Козлодоев, мокры его брюки,

Он стар; он желает в сортир.

Эх…

Позвоню ей сегодня вечером.

Позвоню, как ни в чем ни бывало и предложу сходить куда-нибудь. Поужинать или в театр. Я не хочу как Козлодоев."

Кстати, когда он увидал жопу в V-образном развале ее ножек, он тогда промямлил совсем неуместное "спасибо".

Хотел сказать "извините", как его выдрессировали с детства, но по идеомоторике сказал "спасибо".

Иногда мы не сами говорим и пишем, а кто-то делает это за нас.

– Что, москвич, хочешь Олеську-воспиталку трахнуть? – Кобелев понимающе подмигнул и совсем по-дружески приобнял Сухинина за талию, – так в чем проблемы, москвич ты наш дорогой! В чуме у чукчи, уважаемого гостя с женой в постель кладут, а мне воспиталка дороже жены, я за ней стрёму похлеще, чем за своей дурындой веду, потому как если моя благоверная какую гадость подцепит, ну изобью её, ну сам на доктора-венеролога потрачусь, жопу пенициллином исколю в очередной раз – эка невидаль! А вот если Олеська-воспиталка чего себе позволит, то это дело совсем недопустимое, она с Рыжиком моим сидит, а Рыжик для меня дороже всего.

Сухинина сильно покоробило это словечко "трахнуть". Он само-собой и не такое слыхивал работая в геологоразведке, да с Зэ-Ками, и сам мог иногда завернуть трёхэтажным в три колена… Но когда такое слово сочеталось с ангельским и небесным, чем была для него Олеся, то такой контраст шибал в ноздри и в душу посильнее душа шарко с галоперидолом.

Он поморщился и хотел было что-то сказать, но Кобелев он хоть и бандит, но недаром в большие люди выбился, значит был неплохим психологом.

– Э-э-, брателло, да ты, видать, втюрился, – Кобелев осклабился и заглядывая Сухинину в глаза, снова обнял его за плечи, – втюрился, это хорошо.

Они тряслись в хозяйском "хаммере" до аэродрома, чтобы потом вертолетом допрыгнуть до строительства новой насосной, что по науке называлась Линейным Магистральным Газоперекачивающим Узлом. Поглядеть, как идет строительство, курируемое Вовой Кобелевым, Сухинину наказал Митрохин, это было необходимо сделать до заседания Совета.

– Ты лучше бы дороги здесь хорошие построил, – недовольно поморщился Сухинин, – а то только на джипе и можно доехать, да и то, лёту до насосной час, а до вертолетчиков по земле добираться – все два.

– Сделаем, – лениво отмахнулся Кобелев, – до всего просто руки не доходят, – я тут ведь церкву божию на Тюмени строю, да монастырь на Туре восстанавливать взялся.

– Грехи замаливаешь, – хмыкнул Сухинин, – гляди, Бог ведь велел десятиной делиться, а ты сколько от своих украденных на религию отдаёшь?

– Я нормально отдаю, – недовольно подернув плечом, ответил Кобелев, – а тебе про Олеську чего скажу, не святая она, я ведь про нее все знаю, ты не обольщайся на ее счет.

– А что ты знаешь? – вскинулся Сукхинин.

В иной бы раз он и не стал бы лезть на рожон. Раньше, бывало, когда дела касались его личного, он всегда замыкался и предпочитал переваривать ситуацию в себе, внутри, не вынося личных страданий на публичное аутодафэ.

Но теперь вдруг он почувствовал в себе какую-то особенную силу.

Силу ГАЗА что ли?

– Хорошо, я тебе расскажу, если тебе охота, – доверительно положив руку Сухинину на плечо, сказал Кобелев, – вечерком вискаря выпьем и расскажу.

На аэродроме, обдуваемые холодными сибирскими ветрами словно съежившись и понуро опустив длинные лопасти несущих винтов, мёрзли выстроенные в ряд крашенные в оранжевое с голубым аэрофлотовские Ми – "восьмые".

Командир в унтах, в синем зимнем меховом комбинезоне и в каракулевой шапке по-уставному представился и стянув меховую рукавицу, протянул ладонь для пожатия.

– Вы вертолетом летали когда-нибудь? – поинтересовался командир у Сухинина.

– Я с двадцати лет на Ямале в геологоразведке, – ответил Сухинин, ставя ногу на алюминиевую ступеньку трапа.

– Васильич, ты не гляди, что он москвич, он мужик наш сибирский, вполне бывалый, одним словом, наш газпромовский, – хохотнул Колбелев, полезая вслед за Сухининым.