— Вы не знаете, с кем вам придется говорить, и я советую вам надеть более приличное платье…

— Ладно.

Генерал рассматривает огромную библиотеку хозяина.

— Генерал, ради бога, не смотрите этих книг.

— Почему же?

— Потому, что у меня, видите ли, есть только запрещенные сочинения; при одном взгляде на них вам станет дурно!

— Почему же вы бережете такие книги?

— Это дело вкуса.

Генералу нечего возразить. А Петрашевский уже добродушно покачивает головой. Он готов!

Достоевский воротился домой уставший, довольный и завалился спать. Это была славная «пятница», что бы там ни говорили о литераторах. Зашли потом к Григорьеву, малость «разговелись», и теперь голова приятно кружится.

Перед глазами мелькает конский хвост. Почему хвост? Почему конский? А!.. У извозчика была такая забавная лошадка, сама серая, а хвост белый…

Или это отсвет серой ночи?..

— Вставайте!..

Лошадка махнула хвостом и заржала. Заржала таким приятным мягким баритоном и нацепила на себя пушистые подполковничьи эполеты!..

Потом она стала голубой и за что-то со звоном зацепилась.

— Что случилось? — Достоевский хотя и привстал с кровати, но сон еще туманил ему глаза.

— По повелению…

Федор Михайлович, наконец, проснулся. Частный пристав в окладе лохматых бакенбардов. Голубой жандармский подполковник с лошадиным хвостом на каске, лошадиным оскалом и приятным баритоном. Голубой солдат с саблей у дверей, унтер из тех же голубых…

«Действительно, по повелению…»

— Позвольте же мне…

— Ничего, ничего, одевайтесь. Мы подождем-с, — мурлыкал жандармский конь, запуская копыто в ящик письменного стола.

Пристав бакенбардами выметал золу из печки. Длинный чубук хозяина, которым он шарил там, только подымал пыль.

Унтер, пыхтя, уцепился за карниз печи. Достоевский с интересом следит за его натужливым усердием. Карниз обрывается. Унтер опрокидывает стул и летит на пол.

Подполковник уже не мурлыкает.

Пристав уперся пальцем в пятиалтынный, лежащий на столе.

Достоевский понял его намерение:

— Уж не фальшивый ли? Пристав пойман с поличным.

— Гм… Это, однако же, надо исследовать… И со вздохом монета присоединена к «делу».

— Я готов!

Здание у Цепного моста все еще светится подслеповатыми окнами, хотя утро уже подвесило солнце над хмурой Невой.

У подъезда стопорят кареты. Одна отъезжает, подлетает другая. Как будто торопятся на бал.

Но на улицу не прорываются звуки кадрили.

«Гости» в зале перед кабинетом начальника штаба корпуса жандармов Дубельта заспанные, одетые кое-как. Они стоят полукругом, и каждого отделяет от соседа солдат. В зале слышится сдержанный говор. Когда он усиливается, солдаты стучат прикладами о паркет.

Суетится какой-то статский чиновник. Он — в который раз! — проверяет по длинному списку арестованных.

А они прибывают и прибывают.

Штабс-капитан Кузьмин появился совсем как на званый вечер. В парадной форме и с миловидной дамой.

Дама в списке не значится. Генерал Сагтынский возмущенно спрашивает Кузьмина:

— Кто эта дама?

Кузьмин с улыбкой отвечает по-французски:

— Зачем же ее привезли сюда?

— Да уж таков этот жандармский капитан!

— Нужно ее отпустить.

— Это уж ваше дело, генерал! Арестованные сдерживают улыбки.

Потом их лица темнеют. Раздаются негодующие возгласы. Достоевский сумел заглянуть в. список. В нем возле имени Антонелли стоит карандашом: «Агент по найденному делу».

Этого уже нельзя скрыть.

Генерал Дубельт «принимал» арестантов в своем кабинете. С некоторыми перекидывался отрывистыми фразами, других отпускал молча. Жандармские унтеры ловко обыскивали и разводили по комнатам. Считавшихся наиболее важными запирали поодиночке.

Штабс-капитан Кузьмин очутился в зеркальной комнате. Рассеянный свет раннего утра с трудом пробивался сквозь задернутые портьеры. В полумраке зеркала тускло повторяли стертый силуэт узника. Штабс-капитан много слышал об ужасах Третьего отделения. Кто-то рассказывал, что там имеются комнаты с опускающимися полами, чтобы невидимые агенты могли сотворить над жертвой «розочное сечение».

Тогда Кузьмин посмеялся над рассказчиком. Теперь он жмется к стенам, боясь ступить на средние квадраты паркета.