Дома включал свой маг:

Спасите наши души! Мы бредим от удушья.

Спасите наши души, спешите к нам!

Услышьте нас на суше,

Наш СОС все глуше, глуше…

И ужас рвет нам души напополам!

.

Расслышали.

Сам шеф ГБ взял на контроль. Политика!

А нет, так пережил бы Горби…

*

– А я тебе богатую невесту присмотрела, – сказала мать, когда вернулся в тех ботинках, бушлате и черной бескозырке с золотыми буквами на околыше "Северный флот".

Полных трех лет не дослужив: комиссовали. Гепатит.

– Елена где?

– Елена? Там же. В медицинском.

– Замуж не вышла?

– Вроде нет.

*

Соседки, оглядываясь, вышли. Он сел на стул, держась за бескозырку и думая: "Совсем городская стала".

– Ты все такая же…

– Какая?

Он решился:

– Б… белый ангел.

– Ха… Называется это альбинизм. Недостаток пигментации. Ты, кстати, тоже побледнел. Но тоже все такой же.

– Какой?

– А в зеркало взгляни. Благородный. Что по-гречески и значит твое имя. По папе как?

Это его всегда смущало:

– Модестович…

– По-латыни "скромный". Благородно-скромный, значит. С пальцами у тебя что?

Он вывернул ладонь и растопырил. Вроде всегда такие были, завершаясь набалдашниками – будто плющили на наковальне. Чувствуя железную в них силу, сжал кулак.

– Торпедный отсек. Я ж на подлодке служил в Заполярье.

Она бросила взгляд на его кудри.

– Не на атомной, надеюсь?

– На ДЭПЛ. На дизель-электрической. Ты открытку из Бергена не получала?

– Нет.

– На почте украли, значит. Марка красивая была.

– А что за Берген?

– Норвегия.

– Ты был на Западе?

– Раз заходили. С дружественным.

– И как там?

– Там? Живут пока…

– Красиво хоть?

– Нормально. Черепицы много. Красной.

– Остаться не хотелось?

– Остаться? Там все же чужое.

– Люди остаются.

– Из наших так никто. Присяга! Мне лично только домой хотелось… – Он выдохнул. – К тебе.

Прозрачный холод ее глаз. Поднялась, за спиной у него открыла шкаф и громыхнула посудой.

– Не надо, я покушал…

Но оказалось, что не угощение. Надел бескозырку на колено, взял. Украшение – на стену вешать. Фототарелка.

Из нее скалил зубы широконосый губан… Негр.

– Лумумба, что ли?

– На хирургическом у нас, – ответила Елена. – В Африку с ним поеду. Детей лечить.

Он попытался улыбнуться.

– А нас кто будет?

– А вы уже большие. Или нет?

Треснуло, как нарочно: ровно поперек. Глаз здесь, глаз там. Улыбка тоже пополам. Он свел воедино, глянул исподлобья туда, где билась сонная артерия:

– Клея, случайно, нет? "Момент"?

*

Свадьбу сыграли в сентябре. Родной совхоз оформил слесарем по ремонту сельхозтехники, жилплощадь выделил. Директор сам поднялся на крыльцо, открыл ключом и повернулся:

– Хозяйку вносим на руках!

Она взялась за шею – как за гладкое бревно. Родители ее потратились на обстановку. Все по-городскому: диван, два кресла, полированный столик. В углу большой картонный ящик с телевизором. Она открыла спальню, ахнула. В зашторенной комнате было бело от гарнитура: двуспальная с тумбочками, а напротив шкаф зеркальный. Он открыл и прочитал внутри наклейку:

– Маде ин ГДР.

Сидели на кровати и смотрели на себя – на пару. Он в черном костюме с гвоздикой, она в белом платье и с фатой. Помнил ее по восьмилетке: пацанка с огромными глазами. В тугой смолистой косичке бант. В девятый класс ходила, когда его повезли на Север исполнять священный долг.

Она и сейчас была, как девочка.

– Так что будем отражаться. При исполнении…

– Еще чего.

– А с тем задумано.