Через два дня на пресс-конференции в Тбилиси журналистам всего мира был продемонстрирован поднятый водолазами личный жетон пилота и удостоверение личности майора Федоренко. Паша Мерседес снова выступил по телевидению и заявил, что – да, это наш летчик и наш самолет, но он в тот день совершал тренировочный полет, потерпел аварию и упал в море, а сбит он не был, так как не находился над боевыми позициями.

Поучаствовали российские офицеры и в сухумской охоте за автомобилями. Видимо, под девизом “А мы чем хуже?”.

Анатолий Плютто, доктор физико-математических наук, работавший со мной в СФТИ, пытался спасти свой “ГАЗ-3111” в одном из боксов санатория МВО. В том же боксе поставил свой “ВАЗ-2107” другой мой знакомый, врач-анестезиолог Володя Медведев. В неделю раз они приходили в санаторий, чтобы “проведать” свои автомобили, а заодно рассчитаться со “сторожами”. Придя туда в очередной раз, они обнаружили бокс пустым – машин не стало. Командир батальона поохал, поудивлялся и обещал разобраться.

Он “разобрался”. Пострадавшим он доложил, что к часовому ночью подошли двое грузин с улицы и предложили 100 тысяч рублей за то, чтобы тот выпустил их с машинами, что часовой и сделал. (Как солдат добыл ключи от боксов, если ключи постоянно находились у начальника караула, комбат-батяня не сказал.) Привели самого виновника пропажи. Парень ничего не отрицал, но по его глупенькой улыбке все было ясно. Напоследок комбат предложил пострадавшим обратиться в военную прокуратуру, которая находилась в штабе погранвойск в городе Адлере… На том и разошлись.

Как во всех прифронтовых госпиталях: от боя до боя затишье, после боя на операционные столы, как на чаши весов, ложатся чьи-то судьбы… Люди, продырявленные металлом, обожженные… клейменая собственность войны. Стоны, но страшнее – молчание.

Привыкнуть – и научиться быть полезным.

И забыть пока про их мародерство и высокомерный кураж, про сожженные дома.

Здесь не судят, здесь спасают.

Через неделю после начала войны я отправился в Первую городскую больницу, где расположился военный госпиталь.

Уже много лет я был связан с этой больницей теснейшими узами. Здесь после инфаркта я наблюдался у кардиолога. Сюда ложился с обострениями “по сердечной линии”, с язвой желудка. Врачи давно уже воспринимали меня как своего. Частенько я ремонтировал оборудование и в конце концов был принят на полставки – заглядывал один-два раза в неделю, чинил то, что поломалось.

Но это было так давно… семь огромных дней отделяли нас от мирной жизни.

…Главврач Гиви Гегечкория, нервно шагая по кабинету, ворчал:

– Сегодня уволил электрика. Отказался нести белье в прачечную… А ведь на четыре ставки был оформлен! Сестра из реанимации перестала ходить на работу. – Он прикурил, затянулся. – Жена твоя пойдет к нам санитаркой?

Я ответил – наверное, да, на что-то надо ведь жить. А надо сказать, новые власти начали выплачивать зарплаты работникам госпиталей и дворникам.

– Ладно,- кивнул Гиви,- бери вон ручку и бумагу, пиши: “Прошу принять меня электриком на две ставки…”.

А внизу в это время кричал от боли раненый, хирург кричал кому-то, чтобы помогли поднять носилки.

Шел ночной обстрел города с абхазских позиций. “Град” то там, то здесь крошил стены огненными зубками. Пожары.

И вот – горит в центре города здание Государственного архива Абхазии (до революции – костел). А вокруг… это удивило… охрана из военной полиции. Охраняют пожар? Но потом один из полицейских подошел к горке папок, лежавших на асфальте, поднял парочку и бросил в огонь. Удивление прошло. Подобное уже не удивляло. Архив горел двое суток – и двое суток стояло оцепление.

Говорили, что подобным образом сгорел и Институт абхазского языка, литературы и истории. Охранявшая пожар полиция даже избила приехавших пожарных, чтобы не лезли не в свое дело. (Пожарными в Сухуми служили в основном армяне. Они-то и попали под горячую руку.)

Примерно в те же дни (недели через две с начала войны) был разграблен и разгромлен Культурный Центр абхазов, помещавшийся в бывшем дворце князя Дадиани. Это уже не стали маскировать под последствия обстрела.

Поджигать начали в открытую. Сгорел лучший ресторан в городе – “Москва”. В середине зимы – вокзал, Институт субтропического хозяйства. Казалось, здесь никто не собирается больше жить – здесь поселилась война.