— Отчего же, — вздохнул профессор.

— «Ave Ceasar!» — вот что положено кричать при появлении Кесаря, — негромко и твердо сказал Потрошитель, выпрямляясь и вскидывая руки. — Ave Ceasar!!! Ave!!! Великий, милосердный Отец народов! Живи вечно! Правь вечно, великий Кесарь Гайус Юлиус!!! — Он усмехнулся и вновь скрестил руки на груди. — Плутарх, как и все остальные, хотел жить в просторном, светлом доме, есть вкусную пищу, пить хорошее вино, любить красивых женщин. А за правдивые отзывы о милосердии Великого Гая Юлия выгоняли на гладиаторскую арену. Плутарх… — Потрошитель презрительно скривился. — Тоже мне, истина в первой инстанции!

— И вы собственными глазами видели все, о чем здесь говорите? — спросил с любопытством профессор. Потрошитель кивнул в сторону Саши:

— Он тоже. Только заставьте его вспомнить. Уж этот-то человек может порассказать такого, отчего у вас волосы встанут дыбом. История власти, как, впрочем, и история человечества вообще, замешана на лжи и предательстве, щедро сдобренных жестокостью и кровью. Тарквиний Гордый, Гай Марий, Сулла, Октавиан, Тиберий, Гай Калигула, Клавдий Первый, Нерон… Можно продолжать и продолжать. Все они прославились именно жестокостью, поражавшей даже привычных к жестокости римлян. Почему же вы считаете, будто Гай Юлий был счастливым исключением? В Древнем Риме стать консулом, а уж тем более проконсулом или диктатором‹Диктатор — чрезвычайная должность в Древнем Риме, вводимая в опасных для государства ситуациях. Диктатор наделялся неограниченной судебной, законодательной и исполнительной властью и во время исполнения своих обязанностей не был подотчетен никому. В 45 году до н. э. Гай Юлий Цезарь объявил себя «вечным» диктатором.›, не прибегая к жестокости, подкупу и лжи, было невозможно. Хотя и сейчас мало что изменилось, но тогда… Гай Юлий не просто единолично правил, но еще и приказывал называть себя «Великим», «Отцом отечества» и «Освободителем». Единоличное правление, статуи в храмах, название в честь Гая Юлия месяца года, обязательная клятва именем Кесаря в суде и прочее, и прочее, и прочее! Вам это ничего не напоминает?

— Допустим, Гай Юлий не был идеален. Но, если уж заговор действительно возглавлял Каска, то как же получилось, что нам известно имя Марка Юния и практически неизвестно имя человека, организовавшего убийство Цезаря? — спросил с нажимом профессор.

— Убийство ради идеи всегда было предпочтительнее и ценилось выше, нежели убийство из мести, — быстро ответил Потрошитель.

— А при чем здесь месть? — изумился старик. — За что магистратор Каска мог мстить самому Цезарю? Ответа Потрошителя Саша так и не услышал. Волна горячего воздуха, струящегося через окна, вновь охватила его тело. Крохотный бокс затянуло странным буро-желтым туманом и через этот туман он вдруг различил…

«Буро-желтое туманное облако было видно издалека. Пыль, словно живое бесформенное существо, ползла из-за холмов к городу, мимо Гефсимании и Елеонской горы, все увеличиваясь в размерах. Из-за полного отсутствия ветра она не оседала, а висела в горячем утреннем воздухе, сперва чуть заметно колеблясь, но потом совершенно неподвижно, долго не оседая, скрывая под собой даже виноградники и гранатовые деревья Гефсимании. Страж, стоявший над Овчьими воротами, прикрыл глаза от яркого солнца. Он уже заметил всадника, мчавшегося во весь опор к городу, и теперь пытался разглядеть его латы и цвет плаща. Однако тот был сплошь покрыт густой дорожной пылью. Лишь когда гонец преодолел Кедрон, страж сумел рассмотреть его шлем, отблескивавший красноватой медью, и меч, висящий на правом боку.

— Караул к Овчьим воротам! — крикнул он со стены. Тотчас же воины городской стражи, находившиеся поблизости, поспешили к воротам. С утра до вечера здесь стояли часовые, следившие за порядком и предотвращавшие споры. Но в утренние часы толпа пришлых была слишком густой. Опять же, одно дело — навести порядок среди торговцев, другое — остановить вооруженного всадника. Втягивались в город повозки, груженные товаром, входили пешие люди. Кричали ослы и верблюды, мычали волы. Над улицей висел шум людских голосов. Тут можно было услышать и арамейскую, и египетскую, и греческую речь. То здесь, то там раздавались повелительные крики стражников, наблюдавших за тем, чтобы на узких улицах не возникало заторов и давки. Нравился Иевус-Селим или нет, но люди все равно ехали сюда, потому что именно здесь шла самая оживленная торговля и рассказывались самые свежие новости. Именно тут можно было продать и купить с наибольшей выгодой. Именно тут можно было найти любой товар на любой вкус. Именно тут обменивались по самому лучшему курсу и брались в долг под самые низкие проценты деньги. Именно тут можно было нанять любого работника и купить раба. В Иевус-Селиме бурлила жизнь. В Иевус-Селиме стояла Скинья завета. В Иевус-Селиме жил Царь Иегудейский Дэефет. Всадник, лавируя в толпе приезжих, приблизился к воротам. Один из стражей поднял руку, останавливая его:

— С какой целью ты прибыл в Иевус, пришлец? — громко спросил он, внимательно наблюдая за реакцией всадника. Тот стянул с головы медный шлем, перебросил вперед полу бурого от пыли плаща и сильно ударил по нему рукой. Бурое облачко взметнулось в воздух и тут же осело. Страж увидел полосу алой материи. Он прищурился, вглядываясь в лицо всадника.

— Я знаю тебя?

— Я — Урия. Оруженосец Иоава, — хрипло ответил он, вытирая с лица пыль. — Царь Дэефет послал за мной.

— Мир тебе, Урия Хеттей, один из тридцати, — страж улыбнулся и отступил в сторону, знаком приказав остальным стражам сделать то же самое.

— Благодарю тебя, воин, — кивнул всадник. — Мир тебе. Он слегка пришпорил коня и въехал в город вместе с остальными путниками. Приказ Иоава и почтение к Царю требовали от него незамедлительно явиться во дворец Дэефета, но Урия подумал о том, что с дороги ему следовало омыть хотя бы лицо. Он мог сделать это и у Кедрона, но… существовало еще одно обстоятельство, которое не шло у него из головы. Тем более что оно не могло задержать Урию надолго. Всадник поскакал ко дворцу не прямо, мимо Скиньи и главной площади Иевус-Селима, что против ворот крепости Дэефета, а свернул налево, к своему дому. У него ни на мгновение не возникло сомнений в том, что городская стража не станет докладывать о прибытии всадника Дэефету. Тому было несколько причин. Во-первых, стражи, не меньше простых граждан, боялись гнева Царя, а потому старались без особой нужды не появляться у дворца. Во-вторых, они, конечно, не сомневались в благочестности самого Урии. Он ехал вдоль улицы, поглядывая на окна соседских домов и ловя время от времени встревоженные взгляды, бросаемые на него из-за занавесей. То, что никто не вышел поздороваться с ним, было очень дурным знаком. Крайне дурным. В обычное время соседи, да и просто знакомые уже стояли бы у дверей, улыбаясь и кланяясь ему. Он бы кивал снисходительно, как и положено офицеру легиона, царскому приближенцу, при разговоре со всяким отребьем. Но сегодня не вышел никто. Он битым солдатским загривком и широкой спиной легионера чувствовал их шепот. Одни со злобной радостью бормотали что-то женам. Другие молчали, и молчание это казалось страшнее любого, даже самого злого, перешептывания. Они не вышли, вот что было главным. Значит, он — первый гость Га-Шема. С чего бы? Урия оглянулся и успел заметить, как дернулись занавески. Они испуганно отходили от окон. Так что же, Царь Аммонитянский Аннон оказался прозорливцем? Урия остановил коня у ворот своего дома. Он смотрел на окна, на открытый двор, на пиаццо, на кровлю. Ему хотелось увидеть жену. Может быть, в последний раз. Все-таки он очень любил ее. Больше, чем очень. Всего час назад Урия добавил бы: „Сильнее, чем жену, я люблю только Царя своего, Дэефета, и Господа“. Однако теперь он только криво усмехнулся при одной мысли о Дэефете и о Га-Шеме. Прозорливец Аннон из Раббат-Аммона предсказал ему будущее. Царские милости и скорая смерть. Ладно. Сперва дождемся милостей, а после посмотрим. Он уже собрался было тронуть коня, но заметил в небольшом оконце олеи чью-то фигуру. Затем еще одну. Урия прищурился. Женщины. Судя по одежде, служанки. Усмешка легионера стала холодной. Вирсавия была бережлива. Зачем ей три служанки, особенно когда она одна в доме? И потом, его жена никогда не рассталась бы с Ноэмой. Итак, сменились служанки. Сменилась и его жизнь. Урии не нужны были иные подтверждения. Он пришпорил коня и поскакал вверх по улице».

Саша очнулся от гневного вопля профессора:

— Но история утверждает обратное!

— Ваш хваленый Плутарх перековеркал историю! После смерти Цезаря он впервые вздохнул с облегчением! И ему было больно, когда он вспоминал о том, что Каска пошел на убийство ради любви женщины, Туллий Кимвр — ради дружбы, а он, Плутарх, не рискнул сделать этого даже ради собственной свободы! Истинных же мотивов заговора Плутарх не знал вовсе. Но фраза была сказана! Та самая сакраментальная фраза тирана, обессмертившая труса! «И ты, Брут…» И Плутарх оправдался перед самим собой! Он придумал храброго, справедливого, сильного Марка Юния! Единственного человека, обладавшего возможностью объединить сенаторов для убийства Цезаря. По версии Плутарха, никому другому, кроме претора, не удалось бы этого сделать! Ни магистраторам Каске и Туллию, ни, уж тем более, ему, Плутарху! Так на арену истории вышел Марк Юний, сразу вытеснивший с этой арены и Каску, и Туллия, и других.