— На антресолях, под тряпками, — просипел он. — У меня, кстати, артрит. И очень болят суставы. Может быть, вы потрудитесь меня освободить, раз уж мы договорились?

— Чуть позже, — ответила Анна и кивнула Славику: — Посмотри. Тот сходил в кухню, подставил стул и принялся рыться на антресолях. Через пять минут он вернулся, неся в руках объемистый пакет.

— Хорошо, — прокомментировала Анна.

— Отвяжите меня, — потребовал Степан Михайлович. — И отдайте доклад. Мы же договорились.

— Мы не договаривались, что я отдам его вам, — поправила Анна спокойно. — Мы договорились, что я оставлю его. Артем. Девушка кивнула, и здоровяк без дальнейших объяснений скрылся в кухне.

— В чем дело? — Тяглов почувствовал неладное. — Мы же договорились! Вы сказали, что отпустите меня, когда я отдам деньги!

— Я сказала, что это будет наша последняя встреча. И что мы сохраним вам жизнь. Мы не собираемся нарушать своего слова. — Она опустилась на корточки рядом со стулом. — Степан Михайлович, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы думаете: не последний день на свете живу, наворую еще. Правильно? — По искрам испуга, мелькнувшим в глазах Тяглова, Анна поняла, что не ошиблась. — Вот видите. А это значит, что вы сломаете жизнь еще какого-нибудь мальчишки. Вроде моего непутевого братца. Я не могу вам этого позволить. — В этот момент в комнату вошел Артем. Анна выпрямилась, посмотрела на него: — Ты все сделал? — Здоровяк кивнул утвердительно. — Хорошо. — Анна придвинула Тяглову телефон. И отошла на несколько шагов.

— Что вы теперь от меня хотите? — взмолился Степан Михайлович.

— Учитывая ваш возраст, вам не дадут много, — негромко произнесла Анна. — Год. Максимум два. Может быть, отделаетесь условным сроком. Зато у меня будет гарантия, что вы никогда больше не сможете устроиться бухгалтером. С судимостью на такие должности не берут.

— Вы хотите, чтобы я сам позвонил в милицию? — негодованию Тяглова не было предела. — Вы что, совсем с ума сошли? Анна тонко улыбнулась. Прошло несколько минут, и Тяглов вдруг почувствовал…

— Что это? — он втянул носом воздух. — Что это такое?

— Это газ, — ответила спокойно девушка. — Вы плотно закрываете на ночь форточки. Квартира у вас маленькая, а организм уже далеко не тот, что в молодости. По вашим собственным словам, ни друзей, ни знакомых, живущих поблизости, у вас нет. Через десять минут, максимум через четверть часа, концентрация газа в квартире поднимется до смертельно опасной. Даже если вы сумеете найти нож или ножницы, на то, чтобы перерезать скотч, у вас не хватит времени. Итак. Если никто не придет вам на помощь, вы умрете. «Скорая» может опоздать минут эдак на сорок. Так что, Степан Михайлович, советую звонить в милицию или пожарным. И не пытайтесь кричать. Не расходуйте понапрасну кислород. Он для вас сейчас — на вес золота. Пошли, ребята, — Анна вышла в прихожую.

— Стойте! Вы не можете оставить меня так! — просипел Тяглов. — Стойте!

— Кислород! — напомнила из прихожей девушка. Она развернула доклад и подсунула его под рамку зеркала, вставленного в трюмо. На самом же зеркале написала губной помадой: «Вор!» ‹197› и подрисовала стрелочку от надписи к листку. А чуть ниже: «Торговый дом Конякина. 70 000$. Константин Борисов». Удовлетворенно спрятала помаду в карман. — И не тяните, Степан Михайлович! — посоветовала Анна. — Звоните в милицию, пока еще не слишком поздно.

— Значит, так, голуба, — буркнул Михмихыч, стараясь не встречаться с Жигуловым взглядом. — На время служебной проверки ты отстраняешься от ведения всех дел. А за сегодняшние свои художества получишь отдельное взыскание. По всей строгости, как говорится. — Жигулов молчал. Что толку спорить, когда заранее знаешь, что твои слова никого не интересуют? — А ты как думал, голуба? Благодарность тебе, что ли, в приказе за такое объявлять? Провинился, будь любезен отвечать. — Жигулов усмехнулся. — Гляньте-ка на него. Он еще и улыбается. С меня, между прочим, за твои выкрутасы могут звездочку снять! Это тебе, голуба, по барабану. В твои годы. Выговором больше, выговором меньше, а мне, знаешь, не все равно.

— Я понимаю, — кивнул Жигулов. Странная штука. Ему вдруг стало абсолютно наплевать на взыскания, на крик, на Конякина, на Сигалова, на всех остальных. И он действительно понимал Михмихыча. И сказал это вполне искренне, ничуть не кривя душой. Ему вдруг стало жаль полковника. Начал человек рядовым ментом, лез вверх по служебной лесенке, карабкался изо всех сил, цель себе в жизни поставил — долезть. И долез-таки. Стал начальником отделения. Дослужить осталось всего ничего. Пару лет каких-то. А та-ам… Пенсия, рыбалка, сад-огород, тяпка с лейкой, панама с трениками. И вот, когда, казалось бы, и должна начаться самая-то лафа, — на‹$Esize 8 {up 20 back 35 prime}› тебе. Сюрприз. Да тут кто хочешь взовьется.

— Что ты понимаешь? — спрогнозированно рявкнул Михмихыч. — Понима-ает он! Много вас таких понимальщиков! Вон, — указал на дверь. — Полное отделение. Все всё понимают и все равно делают по-своему! — Полковник достал из кармана «мальборину», закурил нервно. — Дураки молодые. Понимает он. Понимал бы, так не пер бы на рожон, как этот… бык на электричку. Принципиальный выискался. А ну-ка удостоверение на стол. Получишь, когда служебная проверка закончится. Тебе неприятностей меньше, а мне забот. — Жигулов беспрекословно выложил удостоверение. Даже досады не почувствовал. Михмихыч смахнул «корочки» в ящик. — Так-то лучше будет. Это же надо, самого генерала Сигалова так допечь, чтобы он мне лично звонил! — Полковник развел руками. — Это что ж творить-то надо было?