— Он еще спрашивает! Я очень рада. Хоть побудем вместе, а то последнее время я тебя почти не вижу. Когда летим? Хоть завтра, мне собраться недолго.

— Завтра не получится, — сказал Рогов. — Надо решить еще несколько вопросов, подготовить бумаги к конкурсу. На это уйдет пара дней, даже больше… Ах, черт, как это все не ко времени!

Он взял со столика давно погасшую трубку и снова ее раскурил. На этот раз Ирина ничего не сказала. Она знала, когда нужно быть строгой супругой, а когда следует помолчать и ждать, что решит муж.

— Как не ко времени! — повторил Рогов, внимательно глядя на жену. — Дернул же черт этого художника застрелиться!

— Художника? — не поняла она. — Какого художника?

— Разве я не сказал? Этот тип, который вышиб себе мозги из моего пистолета, был художником. Во всяком случае, так себя называл. Егорычев. Константин Егорычев. Слышала о таком? Ты же вхожа в эту тусовку.

Елена отошла от камина, Рогов уже не мог видеть ее лица.

— Нет, — помолчав, сказала она. — Не помню.

— Ну, не помнишь, и ладно. Хочу тебя попросить. Ближайшие дни я буду очень занят. А надо бы найти домработницу. Не те времена, чтобы оставлять дом без присмотра. И тебе в помощь. Нужна надежная женщина, с рекомендациями. Займешься этим?

— Конечно, займусь, — ответила Ирина тихо. — Завтра же…»

Леонтьев дочитал текст до конца и вернулся к началу.

— Дом в непрестижном месте — хорошо. Чувствуется характер. Человек умеет считать деньги и видеть перспективу… Трубка… Где ты видел костяные трубки?

— В Магадане, у местных тунгусов.

— Разве что в Магадане. А в Европе трубки делают из вишневого корня. Еще выше котируются пенковые. И как это у тебя твой липовый лорд дарит Рогову трубку? Это все равно что подарить свою зубную щетку.

— Я хотел дать понять, что трубка дорогая. И что Рогов человек со связями.

— Так и напиши. А знаешь, как делают самые дорогие данхиловские трубки? Сначала в ателье тебя фотографируют с самыми разными трубками. Подбирают, какая тебе больше идет. Потом отдают трубку морякам или пенсионерам. Они ее полгода обкуривают. И только после этого отдают клиенту.

— Откуда вы знаете?

— Где-то читал. Можешь использовать… «Ослепительно красивая…» Об этом мы уже сто раз говорили. А вот то, что при виде жены Рогов испытывает тоску, — хорошо, я бы до этого не додумался.

— А в целом? Как вам главка в целом?

— Мимо кассы. Бла-бла-бла.

— Это еще почему? — возмутился Акимов.

— Юрист Киреев и доктор Геллер — они задействованы в сюжете?

— Нет.

— А тогда зачем они нужны? Дальше. С Рогова взяли подписку о невыезде? Взяли. О каком Лондоне может идти речь? Он что, не понимает, что после этого может оказаться в СИЗО? А вот еще ляп. Рогов спрашивает жену, слышала ли она о художнике Егорычеве. Она говорит «нет». Как же нет? Она сама приводила его в офис Рогова и рекомендовала как талантливого художника. Но главное не в этом. Ты не прочувствовал ситуацию. Рогов знает, что Егорычев был любовником Ирины?

— Подозревает.

— Нет, Паша. Такие люди ничего не предпринимают, пока не имеют точной информации. Знает.

— Откуда? Следил за ней?

— Мог и следить. Ревность — не шутка. «Стрелы ее — стрелы огненные». Или нанял частного детектива. Не важно, как узнал. Главное — знает. Теперь Ирина. Она догадывается, что муж подозревает ее в измене? Не может не догадываться. Что-то изменилось в их отношениях. Женщины это чувствуют.

— Почему же он сразу не послал ее подальше?

— Ты сам на это ответил. Потому что не хочет ее потерять. В этом драматургия сцены. Она пытается понять, что Рогову известно. А ему важно увидеть, как она отреагирует на самоубийство любовника. Если это для нее потрясение, значит, он ее потерял.

— И как она реагирует?

— Равнодушно. Для нее это прошлое. И такое, о каком не хочется вспоминать. Рогов видит это. Он доволен, все хорошо. Понял, какой должна быть эта глава?

— На вас не угодишь, — буркнул Акимов. — Понял. А за вами Ирина. Посмотрим, как вы справитесь с женской психологией.

— Мне и самому интересно, — усмехнулся Леонтьев.

«Ирина не понимала, почему сказала майору в отделении милиции, что этот парень, покореживший дверцу „мазды“, ее любовник. Позабавила его ершистость, за которой угадывалась душевная беззащитность. Было забавно и в то же время лестно (она отдавала себе в этом отчет) выступать в роли светской львицы, ловить восхищенно-завистливые взгляды и торговок в Камергерском переулке, и дюжих милицейских сержантов, и дежурного майора. Положение обязывало не мелочиться. Тем более что получить с этого художника хоть какие-то деньги за ремонт машины вряд ли было реально. Не судиться же с ним.

— Садитесь, Репин, — предложила она, когда они вышли из отделения. — Куда вас подбросить?

— К метро, — буркнул он. — Только я не Репин. И не Иннокентий.

— Кто, если не секрет?

— Константин. Константин Егорычев.

— Хватит злобиться, Константин Егорычев, я вам ничего не сделала. Вы правда художник? — спросила Ирина, ловко ввинчивая „мазду“ в плотный поток машин.

— Не похож?

— Ну почему? Если считать признаком гениального художника нищету, похожи. Ван-Гог был нищим. Сезанн так и умер в бедности.