Шрифт:
– Могла бы устроиться на каком-нибудь заводе… и обошлось бы без этих…
Я запнулся, боясь задеть ее чувствительное место. Но она, видимо, привыкла говорить об этом так же, как говорят о погоде или о ценах на рынке.
– Каждый день ровно в шесть вставать и отправляться на работу, да? И вкалывать восемь часов подряд? Нет уж, я с детства привыкла к свободе. Не хочу, чтобы мною командовали.
– Те, кто тебе платят, все-таки командуют…
– Но это же совсем другое! Ну ладно, хватит. Да, мне бывает противно. А ишачить каждый день по восемь часов приятнее? Черта с два! Я ведь не спрашиваю, убил ты там кого-то или нет. Если тебя завтра сцапают, то наверняка пожалеешь о том, что сегодня упустил. Соображаешь?
Она приготовила постель и, нисколько не стесняясь меня, начала раздеваться. Когда мы легли, я подумал: «Эта женщина, наверно, будет последней в моей жизни на долгие годы».
Примерно через час Ингрид уже крепко спала. Она не слышала, как я оделся и ушел.
Вскоре я стоял на каком-то мосту и смотрел на черную воду канала, не зная, что делать и куда идти. Я так задумался, что не слышал приближающихся шагов. Кто-то тронул меня за плечо. Свет карманного фонаря ослепил глаза.
– Кажется, мы знакомы, - произнес низкий голос.
Передо мной стояли два полицейских. Хрустнула бумага. Световой луч скользнул с моего лица на… мою фотографию.
– Хотя я вас и не знаю, - ответил я тихо и, к своему удивлению, спокойно, - но я тот, кого вы ищете.
– И протянул вперед руки.
Говоривший басом полицейский еще раз пристально вгляделся в меня и покачал головой:
– Обойдемся без наручников.
Наверно, он хорошо понимал, что #769; со мной сейчас творилось. Я шагал с ними в ногу по мокрым улицам, пока нас не подобрала патрульная машина. Я почти радовался, что все кончилось…
II
И вот я опять один. Мюллера часа три назад увели. В дверях он украдкой подмигнул мне с таким видом, будто отправлялся на любовное свидание. Вернется ли он? Его пальто и шляпа остались лежать на столике. Странный он человек, Мюллер, видно, ничего не принимает всерьез. Может, таким легче живется?
Мою писанину надзиратель забрал. Опускаю откидную койку. Скоро потушат свет.
В скрип шарниров и крючьев койки врывается лязг дверного замка. Надзиратель распахивает дверь. Входит Мюллер, смотрит на меня. Затем молча опускает свою койку, раздевается, аккуратно складывает брюки, вешает их на откидное сиденье и вытягивается на койке.
Прокашлявшись, он наконец говорит:
– Погорел. Начисто. Они пронюхали больше, чем я ожидал. И ничего не перетолкуешь. Чертовски отвратно подписывать такое признание. Да, влип. С одной стороны, можно бы еще поспорить: а вдруг какую-нибудь мелочь повернешь в свою пользу. Но с другой, как опытный коммерсант и к тому же психолог, - знаешь: в таком признании есть и раскаяние. А это может смягчить судей.
– Я пока ни в чем не признался.
Мюллера словно подбрасывает. Он озадаченно смотрит на меня:
– Даже сейчас еще? А что же ты сказал насчет драки с отцом и братом, ведь шьют попытку к убийству?
– Отказался от показаний.
– А какой смысл?
– Мюллер чешет за ухом.
– Впрочем, пожизненное тебе и без того врежут, так что можно позволить себе подобные шуточки.
– Мюллер опять ложится на спину, снимает очки и протирает их рукавом рубашки.
– Впаяют на этот раз лет восемь, не меньше, - ворчит он.
– Сейчас мне тридцать пять, будет сорок три. За всю свою карьеру самый большой срок имел два года, остальное давали по пустякам, меньше года.
– Он надевает очки и, наклонившись, впивается в меня взглядом.
– Нет, отсиживать не собираюсь. Слушай, я сразу заметил, что нашу решетку ставили недавно - не приварены поперечины к прутьям. Жгут сделаем из полотенца, ножкой от стола будем закручивать. Главное - выломать первый прут, а там пойдет быстро. Раз, два - и на воле.
– Брось, окно ведь на втором этаже.
– А четыре одеяла на что? Разорвем и свяжем. Будет метров шесть, не меньше.
– Не пойду!
– Дубина! Тебе ведь хуже не будет. Я больше рискую. У меня все продумано. Да и кто знает, будем ли мы еще завтра вместе?
– А что меня ждет там, на воле?
– Раз ты не признался, у тебя тысяча возможностей. Я тебе потом все растолкую, как, что и куда заявлять.
– Хватит с меня и одного раза.
– Тсс, потише. Дурак ты, скажу я тебе, и трус! Терять-то тебе нечего!
Вообще-то он прав. Что же меня удерживает? Насчет трусости - отпадает. Ула? Мать? А им какой прок, если я останусь в тюрьме?
Мюллер наверняка хочет использовать меня, а потом, когда выберемся, бросит. Нет, еще раз я на эту дурость не пойду. Такой выход не годится.
– Отвяжись ты от меня наконец, - тихо рычу я и поворачиваюсь на другой бок.
Из коридора доносятся шаги. Лампочка в камере гаснет. Темнота камнем наваливается на грудь.
– Предпочитаешь дышать процеженным воздухом, - заводится опять Мюллер.
– Тюремным. Сухой это воздух, мальчик, даже в душевой, где полно пару, он пахнет дешевым мылом и по #769;том. И холодный, несмотря на то что топят. Пока ты еще новенький, не обтерся, твой нос еще чует кое-какие запахи. Тут тебе и разные комиссии, и воспитатели, и министерские чиновники в форме, врач, и всякие люди, назначение которых тебе еще непонятно, и все они болтают, болтают, а ты все нюхаешь, нюхаешь - чем же тут пахнет? У этого воздуха, как я установил, бывает лишь разный привкус - то он отдает сухой пылью, то чистой карболкой, то смесью хлорки с мочой. Пахнет он старым деревом, и железом, и камнями, и пропотевшей одеждой. День за днем одно и то же. Разве что из кухни несет по-разному. И так всю жизнь. Пошевели мозгами, пошевели!