Ах, Фернандель! Мне опять вспомнился «Посторонний» Камю. На следующий вечер после похорон матери он идет в кино смотреть картину с Фернанделем, и за это прокурор называет его бесчувственным человеком, жестоким убийцей.

И вы, господин судья, готовы подумать обо мне то же самое: бессердечное чудовище, которое, выстрелив в спину Мирко Гуиди, несколько часов спустя как ни в чем не бывало смотрит фильм с Фернанделем?

В конце первой серии Элоди встала и передала мне Кандида, который тем временем успел уснуть.

— Налить тебе портвейна? — спросила она.

— Если ты будешь.

— Тебе еще здесь не надоело? Папа сказал, что никто у нас так долго не жил: месяц с лишним!

— Дело привычки. Часто приходится надолго отлучаться из дома. Такая уж у меня специальность — ищу документы для введения в наследство, обычно это затягивается.

Что я мог еще ответить? А все-таки врать ей было неприятно. Думаю, если бы мы жили вместе, я просто не мог бы сказать ей неправду — у нее такое лицо, которое обязывает быть искренним, — но постарался бы сделать это мягко. На самом деле я никогда не врал ни одной девушке, с которой встречался, даже последней, — несмотря на то что у нее был другой.

— А что ты делаешь по вечерам?

— Гуляю по набережной, болтаю с твоим отцом, а то смотрю эти старые фильмы.

— Вижу, у нас много общего. Представляешь, в Париже у меня даже абонемент на спутниковый канал Cineclassic.

— Ты где живешь в Париже?

— Рю Жан-Барт, в Шестом округе, около Люксембургского сада.

— Одна?

У меня как-то сам собой вырвался этот вопрос. И тут же мне захотелось провалиться сквозь землю.

Она придвинула поближе свой стул, чтобы погладить Кандида, который растянулся у меня на коленях. Потом улыбнулась.

— Да, одна. В крошечной двухкомнатной квартирке.

Тут опять начался фильм, и мне удалось скрыть свое смущение.

Кандид проспал всю вторую серию, но как только началась реклама, проснулся, однако не пытался спрыгнуть. Я тут же догадался, что с ним неладно, потому что он вытянул шею и уронил голову на лапки, уставившись в одну точку. Дышал он с хрипом, иногда его сотрясала дрожь.

— Он заболел, очень сильно, — решила Элоди.

— Что будем делать?

— Папа, ветеринарная клиника у скоростной автомагистрали, куда мы возили Баруфа, все там же?

— Да, там, — ответил месье Арман.

— Она ночью работает?

— Скорей всего, да.

— Тогда дай мне ключи от машины, пожалуйста.

Не дожидаясь, пока она скажет, я взял Кандида и пошел к двери.

Арман протянул нам ключи и погладил котенка.

Элоди гнала машину по пустынным улицам. Кандид не шевелился. Я то и дело накрывал маленькое тельце рукой, проверяя, дышит ли он, и убеждал себя, будто чувствую, как слегка приподымается белая шерстка, просто чтобы обмануться, не терять надежду.

— Жив? — спрашивала Элоди каждые две минуты.

— Да, — отвечал я. И повторял себе, что он не должен умереть, что это мой котенок, что я его спас. Не может он умереть.

Четверть часа спустя я передавал Кандида в руки женщины-ветеринара, Элоди описывала симптомы.

Мы сели на металлическую скамейку с сиденьем из ДСП, совсем непохоже изображавшей дерево. Через несколько секунд я обернулся к Элоди: она беззвучно плакала.

Из палат доносился приглушенный вой больной собаки, а когда он стихал, тишину приемной заполняло ритмичное щелканье электронных часов на стене.

Одиннадцать пятьдесят восемь.

Вой прекратился.

Ноль десять.

Стало слышно, как скулит какой-то истеричный шпиц или глупый пудель.

— У тебя когда-нибудь были животные?

— Кошки. Штук десять, одно время даже двенадцать. Ну, не совсем мои, они водились во дворе гостиницы и на окрестных крышах. Папа с мамой постоянно их подкармливали, а я гладила и играла с теми, что посмелее. Когда приезжаю, я по-прежнему с ними общаюсь, но теперь кошачья колония почти вымерла. Говорят, их травит женщина из последнего подъезда. Бывают же такие сволочи!

— А Баруф, которого вы возили сюда, в клинику?

— Дворовый кот из той же компании. Однажды вечером он появляется в баре — дело было зимой, лет двенадцать-тринадцать тому назад. В зале полно народу, а он как ни в чем не бывало проходит между столиками и укладывается на телевизор. Видно, на улице в мороз ему стало невмоготу, вот он и расхрабрился. Тогда мы взяли его к себе. Он умер в 2002-м, я уже жила в Париже.

Ноль двадцать пять.

Мы снова замолчали, но не от неловкости, когда не знаешь, что сказать, а скорее от ощущения, что слова не нужны. И опять я испытал странное чувство необъяснимой близости.