Шрифт:
Мы, конечно, сели выпить по этому случаю. Смешно, но двусмысленно прозвучали строки:
Отметелим кулаками,После будем кунаками.Тогда шла чеченская война, и было совершенно не ясно, кто кого отметелил.
– Ты будешь смеяться, – сказал я шутливо, – но мне и теперь непонятно, кто такой сват. Тем более, что в стихах ты оборвал этот вопрос.
– Сват – это тот, кто идет сватать невесту по поручению жениха или его родителей. Считай, что ты пять раз был моим сватом – и все неудачно. А потом привез Глухую. Ура! Выпьем за нее!
Вот стихи, написанные в год смерти его матери. Весь этот год он прожил в полном одиночестве. Так он сказал.
Я ничего не боюсьДаже при слове: крах.Только порой взорвусь,Путаясь в черновиках.Я ничего не боюсь,Ибо боюсь пустоты.Прожитой жизни грузВыломал все мосты.Чую ногами дно.Крепко стою теперь.Я потерял давноДаже список потерь.Нежен запах айвы.Сладок запах детей.Вспомню людей, увы,Каждый второй – лакей.Чуден родной простор.Через овраги и рвыСкачет во весь опорВсадник без головы.Чтобы его поймать,Не щадя головыРвется навстречу рать,Тоже без головы.Ты говоришь: – Мираж,Лучше протри виски.– Я говорю: – ПейзажИли его куски.Впрочем, напрасен труд.Сам же теряю нить,Ибо в комнате тутНе с кем поговорить.Воз и поныне там,Где призадумалась плеть.Каждый решает сам,Жалить или жалеть.Я ничего не боюсь.Это приятно знать.Даже змеиный укусБрезгую отсосать.Призраками пустыньСтыдно страшиться мне.Вместо любых святынь -Мамин портрет на стене.Это ее плечо,Как там ни назови,Держит меня ещеСилой своей любви.Чувствую горячо:Руки ее в мольбеДержат меня ещеИ не пускают к себе.
Не уверен, что это стихотворение написано в трезвом виде.
Привиденье
Увидев привиденье,Сказал я: – Ну и что?– Взглянувши на него.Краснея от смущенья,Забыв надеть пальто,Исчезло привиденье,Ответив: – Ничего!
Когда ко мне приходит вдохновение, прервав любую выпивку, я месяц или полтора работаю над стихами. Мне даже противно думать о выпивке. Но вот я иссяк, а вдохновение продолжается. Я чувствую, что могу впасть в безумие. И тогда выпивкой я гашу пожар вдохновения. Таким образом, вдохновение спасает от излишка выпивки, а выпивка спасает от излишка вдохновения. Но не грех ли?
Вдохновение – дар свыше. С другой стороны, безумия боялся даже Пушкин.
Новые времена. В Крыму на рынке подошли к продавцу арбузов. Двое молодых парней в шортах и в майках с могучими, отовсюду выпирающими мускулами выбирали себе арбуз. Я все видел и слышал, но думал о чем-то своем.
У продавца был какой-то растерянный вид. Он кивнул на вторую кучу арбузов, побитых в дороге.
– Вон сколько испортилось, – сказал он, в чем-то оправдываясь.
Парни уже выбрали арбуз. Продавец дал одному из них какие-то деньги. Я думал
– сдача.
– А что я скажу, если другие придут? – обратился к ним продавец.
– Скажи – Эдик уже был здесь, – ответил один из них, и они ушли.
Я и тут ни о чем не догадался. Мы купили арбуз и пошли к себе.
– Как обнаглели рэкетиры, – сказала жена на обратном пути.
Тут только я понял смысл увиденной картины. Поразила ее будничность. Средь бела дня на рынке спокойная обираловка. И унылая уверенность продавца, что защиты нет и не будет.
В саду Дома творчества шныряют машины. Раньше им въезд сюда был запрещен.
Одна из них чуть не наехала на меня. Владелец машины притормозил, высунулся из окна и, кивнув на ресторан, гостеприимно сказал:
– Приглашаю на ужин в восемь вечера. Вместе с вашей спутницей, не знаю, кто она вам.
И поехал дальше.
То, что он не понял, что я с женой, почему-то охлестнуло чудовищным оскорблением. Мол, там, в ресторане, он выяснит, кто она мне. Редкостный сукин сын, редкостный!
В тот же день на пляже. Направо от меня шагах в пяти устроились двое: мужчина средних лет и молоденькая женщина. Видимо с похмелья, они время от времени лениво потягивали шампанское из одной бутылки. Молоденькая женщина, не стесняясь того, что на пляже много купальщиков, в том числе детей и подростков, была без лифчика, в одних трусах. Глаза ее, как и молодые крепкие груди, слегка косили. Можно сказать, что она четырьмя глазами оглядывала пляж.
– Сегодня вечером не пойдем в ресторан, – благостно сказал мужчина, потягивая шампанское, – съедим на берегу шашлычки…
– Нет, пойдем! – безжалостно перебила она, и он замолк. Косящие глаза и косящие груди продолжали исследовать пляж.
Все люди связаны универсальным стремлением к наслаждению. Если в исключительных случаях человек ненавидит наслаждение, он наслаждается своей ненавистью к наслаждению.
Но в обычной жизни один человек, скажем, получает наслаждение от чтения Евангелия, а другой получает наслаждение, пропустив рюмку водки и зажевав ее пупырчатым соленым огурчиком. Конечно, ценность наслаждения первого гораздо выше, чем ценность наслаждения второго. Но не надо преувеличивать примитивность наслаждения второго. Иногда он вправе сказать первому:
– Отложи Евангелие! Выпей с нами рюмку и захрусти ее этим пупырчатым огурчиком. Что, не хочется? Совсем? И ничего подобного?! И никогда?! И ни при каких обстоятельствах?! Тогда тебе и Евангелие ни к чему!
Моя покойная мама говорила:
– Человек, который украл, грешен перед тем человеком, у которого украл.
Человек, у которого украли, подозревая многих невинных в воровстве, грешен перед многими.
Это стихотворение тоже написано в год смерти матери. Карабкающееся по обрыву отчаянье с удивительными ужимками юмора. Будем надеяться, что детская улыбка спасает. Может быть, затянуто? Но и тема нешуточная.