— Туманушка! — услышали мальчишки и не поняли, почему голос у матроса такой одобрительный.

— Хорошо разве? — спросил Гриша.

— Хорошо! — отозвался Зуйко. — Алтуфьеву легче…

— Кар-р! — отрывисто прозвучало над крышей и ещё два раза: — Кар-р! Кар-р-р!

Мальчишки вскочили на ноги.

— Замрите! — приказал Зуйко.

Внизу заскрипела кровать. Отец с матерью, наверно, тоже не спали и услышали карканье ворона. Минутой позже раздался короткий стук в дверь. Пришлёпывая босыми ногами, отец прохромал в сени, снял крючок и отступил, впуская в дом, как показалось ему, горбатого человека.

— Свету! — грубо потребовал пришедший.

— Опасно, — сказал отец. — Увидят в Кронштадте и — прямой наводкой.

— Глаза от страха повылазили? — с хрипотцой рассмеялся человек. — Туман! Собственного носа не видно!.. Зажигай!

Мать брякнула стеклом от лампы. Появился огонёк, осветил комнату. Новый гость молодой, нагловатый, был в матросской одежде. Широченный клёш, обшарпанный внизу, целиком закрывал ботинки. Казалось, что у человека нет ног, а его туловище стоит на двух расширяющихся к полу подставках, задрапированных чёрным сукном. За спиной горбился большой заплечный мешок. Матрос скинул лямки, стукнул тяжёлым мешком о половицы, осмотрелся, заглянул на печку.

— Щенки где?

— Щенки — на псарне! — отрезала мать.

— Ребята на чердаке спят, — торопливо объяснил отец. Он не хотел преждевременно ссориться.

— Где керосин? — спросил матрос.

— Зачем тебе? — насторожился Дорохов.

— Н-надо! — с подвохом произнёс гость и сам увидел в противоположном от печки углу керосиновую банку, с которой мальчишки ездили в Ораниенбаум. Он сильно ударил по банке ногой, проверяя, не пустая ли.

— Ты что расшумелся?

Ребята даже на чердаке услышали в голосе матери те самые нотки, за которыми обычно следовала расправа. А отец крякнул от досады. Он знал: теперь её ничем не остановишь.

— Ты где это шумишь? — продолжала мать, подступая к матросу. — Сопля соляная!

Матрос восторженно осклабился, дохнув водочным перегаром.

— Огонь-баба!.. Давай к нам на корабль — комиссаром сделаем!.. Порох бездымный! И вывеска ничего!

Он протянул руку, чтобы шутливо ущипнуть мать за подбородок, и, получив две оплеухи, отскочил в сторону. Бесшабашная весёлость исчезла. Матрос посмотрел на отца, не сумевшего сдержать улыбку.

— Хмылишь! Небось сам получал?.. Как ты живёшь с этим боцманом!

Гость присел к столу, сдёрнул бескозырку, внутренней стороной потер щёки, заалевшие от ударов, уставился на белые буквы ленточки с надписью «Севастополь», с пьяной слезливостью произнёс:

— Бьют морячков!.. Все бьют, кому не лень!..

— Ты бы не лез, где бьют, — сказал отец.

— Если б знать!.. А вы-то куда лезете? Или из бывших? Как барон Вилькен?.. А нюх у него, у собаки!.. Не успели шелохнуться — он уже на корабле! Ходит по «Севастополю» и зубы скалит! Опять вроде капитана! Отбой бы сейчас сыграть, да поздно!.. Завязли! В мёртвую зыбь попали!

Матрос треснул по столу кулаком, слепыми, налитыми кровью глазами уставился на отца.

— Куда прёшь, хрыч?.. Или из бывших? Как барон?

— Из будущих.

Матрос махнул рукой, напялил бескозырку, выругался и словно протрезвел.

— Какое мне дело?.. Пропадайте! Держи! — Он выложил на стол какую-то бумажку. — Адреса. В мешке девять ракетниц и к ним по десять патронов. Как пойдут войска на лёд — пусть сигналят… Чтоб хоть не как крыс! Чтоб с музыкой!.. Э-эх!

Матрос встал, покачнулся, будто хмель опять ударил ему в голову, тяжело дотащился до двери, ногой распахнул её, обернулся, хотел сказать что-то, но только выругался и повторил:

— Пр-ропадайте!

Тут его и взял за локти поджидавший в сенях Зуйко. Взял крепко, надёжно. Босой ногой ударил по широченному клёшу, сшиб матроса и уложил вниз лицом. Отец снял с кровати ремень, помог скрутить локти за спиной. Связанный сыпал отборными ругательствами, извивался на полу, лупил ногами в стену.

— Ребята! — крикнул Зуйко, задрав голову к потолку. — Принесите мои ботинки!

Он торопился. Пока отец седлал Прошку, Зуйко обулся, обыскал матроса, связал ему и ноги. Когда отец вернулся, они вдвоём подняли матроса, вынесли во двор и уложили поперёк коня.

— Не тяжело двоих-то? — спросила мать. — Не испорти мне Прошку!

— Мы с Алтуфьевым не раз на нём вдвоём ездили, — ответил Зуйко и вскочил в седло.

Приглушённый ватным туманом в темноте проскрипел голос связанного матроса:

— Из будущих?.. Ха!.. Дошло-о!..

Дороховы вернулись в дом.

Мальчишки окружили мешок, валявшийся на полу. Только отец развязал его и вытащил широкоствольную новенькую ракетницу, как затарахтели выстрелы. Все подумали о Зуйко. Может быть, связанный матрос сумел освободиться от ремней и попытался бежать? Не в него ли стреляет Зуйко?