Восемь раз он лицом к лицу встречался со смертью в разных обличьях; от скорпиона у входа в пирамиду до атакующего кабана в лесах влажных, продуваемых ветрами равнин, или камнепада в удивительно красивой речной долине — Оуэн плакал, когда ее покидал. Восемь раз он видел, как хранитель камня принимал ту смерть, которой самому Оуэну удавалось избежать, после того как камень занимал свое место в земле.

Так он исполнил пророчество Нострадамуса, который показал ему семь различных оттенков цвета в форме веера на столе в своем доме в Париже, а потом Оуэн увидел, что вслед за ними идет черный цвет, не имеющий света, и белый, абсолютный свет, объединяющий их в гамму девяти цветов.

В конце концов он пришел к абсолютному свету. Невероятно древний человек с крючковатым носом, в головном уборе с оленьими рогами держал белый каменный череп в месте, полном снега и льда. Сзади Оуэн увидел оленя в грубой шкуре и молодую женщину, сплетавшую нить песни у себя в горле. Смерть пришла за Оуэном в виде лавины, от которой он сумел убежать, чтобы вернуться, глубоко проваливаясь в снег. Углубление, куда следовало уложить череп, находилось в нетронутом льду скалы, старику пришлось спуститься вниз на веревке, а когда белый камень занял свое место, старика вытащили обратно.

А потом старика унесла лавина — он даже не пытался спастись.

Оуэн остался один посреди черной ночи, окруженный бескрайними белыми просторами, и его голубой камень пел для него, сплетая и удерживая вместе сложные нити восьми цветов, окружавших землю.

Только восемь.

Тень Нострадамуса прошептала ему в ухо:

«Это девять камней, сделанных первыми создателями черепов похожими на людей. Помните об этом. Вам еще понадобится это знание».

Оуэн посмотрел на голубой камень. Осмысливая то, что с ним произошло, он понял, что прошел, не останавливаясь, от зеленых, заросших лесом равнин с высокими пенными водопадами до голубых гор, где монах с бритой головой и молитвенной мельницей [18] установил камень глубокого голубого цвета в резное место на алтаре, таком старом, что алтарный камень почти весь стерся. Не оставалось ни единого шанса, что они оба отправятся в Англию, откуда пришел голубой камень и куда он должен был вернуться.

Через тысячи лиг снега и льда долетели обрывки голоса Нострадамуса, с трудом преодолевшего сопротивление яростного ветра.

— Вы должны заставить себя отправиться туда.

— Но куда? Я не знаю места, — ответил Оуэн.

— Место само вас позовет. Пусть впереди идет забота о вашем друге, а вы следуйте зову своего сердца.

К своему стыду, Оуэн совсем забыл о Фернандесе де Агиларе. Теперь он о нем вспомнил — лишившийся руки испанец лежал на мозаике, и жидкость в легких его убивала. Оуэн ощутил идущий от костра дым, неожиданно ставший более едким, прежний сладковатый привкус исчез.

Он чихнул. Наджакмал сказала:

— Пей и помни. Он заботится о тебе. Ты поставил на это свою жизнь. Думай и помни.

Оуэн вновь чихнул и увидел, как содрогнулись звезды на небесах.

«Думай».

Теперь он сказал это, обращаясь к самому себе, без помощи Наджакмал. С огромным усилием он поискал в своем разуме и обнаружил то, за что мог ухватиться; образ де Агилара, который сидел у мачты своего корабля, смотрел на рассвет Замы и предлагал ему дружбу без всяких обязательств или условий.

«Возможно, дело в том, что вы не хотите отягощать своих друзей таким знанием».

Тихий голос настиг Оуэна, преодолев пустоши, солнечный жар, морской ветер, хлопанье парусов и вкус морской соли на губах и раскачивающуюся под ногами палубу.

Постепенно качка ослабевала. Ветер становился более теплым, он уже не ранил кожу. Пронзительные крики далекой чайки приблизились, придя на смену боязливому зову коричневато-желтых совят, которые жили не в тундре северных оленей и не во влажных джунглях ночного ягуара Наджакмал.

Оуэн открыл глаза — только теперь он осознал, что все это время они были закрыты. Он находился в Англии; он понял это по запаху влажного дерна, тихому шелесту ветра и поскрипыванию дубов в лунном свете. Но окончательно в этом убедился по молчанию голубого камня, который наконец вернулся домой.

Он не знал, в какое место его привели. Со всех сторон Оуэна окружали вертикальные серые камни в полтора человеческих роста, которые отбрасывали узкие темные тени.

Они стояли перед земельной насыпью такой же длины, как ширина корабля де Агилара. В ее конце, напротив Оуэна находился вход с каменной перемычкой, за которым начинался туннель, охраняемый четырьмя камнями-часовыми и еще несколькими менее высокими и приземистыми, с острыми краями, покрытыми резными рунами, которые озарял лунный свет. Нечитаемые слова тихо шептали в ночи.

Земля была такой же; со всех сторон шли призрачные тропы, устремляющиеся к центру насыпи, находящейся внутри круга стоящих камней. Они издавали негромкие звенящие звуки, и Оуэна захватила паутина света, сплетенная луной; он чувствовал, как его влечет, хочет он того или нет, к прямоугольной темной пасти в насыпи.

Это была могила; он слышал вздохи людей, которые жили когда-то и сейчас находились поблизости.

Вновь закричала сова, только теперь громче и резче. Оуэн почувствовал, как побежали мурашки у него по спине от непонятной угрозы. Голубой камень ни о чем его не предупреждал, как делал это перед бурей, но чего-то ждал, затаив дыхание.