Я кивнул.

– Я хотела увести тебя оттуда. Я говорила тебе, что все это никому не нужно, вы никому ничего не докажете. Я хотела быть с тобой, но ты… ты наговорил мне такого… Я…

– Я не мог иначе, – выдохнул я, чувствуя, как по щеке катятся слезы. – Я не мог их предать, пойми!

– А меня? – Она вырвала руку. – Меня мог?

– Я не предавал тебя…

– Я все слышала, случайно… Я поняла, что ты ничего для себя не решил, что мне нечего ждать… Но когда вас разогнали… Я все-таки искала тебя… в больницах, отделениях милиции…

– Информацию о тех, кто сидит в «Фильтрах», закрывают. Ни встреч с родными, ни посылок. Только допросы. Несколько раз в день. Нужно отвечать на одни и те же тупые, убийственные вопросы.

– Я пробовала найти твоих друзей, узнать что-то, но тебя будто стерли. Вас всех стерли. – Она подняла на меня блестевшие от слез глаза. Казалось, мы не слышали друг друга. Каждому хотелось говорить лишь о собственной боли. – Я думала, тебя убили. Подсела на транквилизаторы. Но ничего не помогало… ничего… А потом постаралась забыть. – Аня закрыла лицо руками. Молчание продолжалось невероятно долго. Потом она взяла салфетку, промокнула глаза и продолжила, стараясь говорить как можно более спокойно. – Забыть тебя. Пруды, и птиц, и ночную Москву… У меня плохо получалось, но я старалась. Я почти забыла…

– Девочка моя, – я снова взял ее за руку, – этого больше нет. Все закончилось. Понимаешь?

– Понимаю, – она быстро закивала, – понимаю, Саша. Все действительно закончилось. Нас, вчерашних, больше нет. Все изменилось. И я не хочу обратно.

– У тебя кто-то есть? – Она неопределенно пожала плечами. – Я не могу без тебя, понимаешь? Я с ума схожу… думаю о тебе круглыми сутками. У меня ничего нет, кроме тебя. Ни в прошлом, ни в будущем. Давай попробуем! Прямо сейчас. У меня есть отвратительная квартирка в общежитии, но ведь это неважно, правда? Только ты и я, девочка моя. Мы справимся, все будет так, как мы мечтали. Мы родим ребенка. Мы будем жить, чтобы…

– Я не верю. Я уже ни во что не верю, прости. Я знаю только, что однажды утром ты уйдешь, неважно куда: снова выйдешь на улицу или вернешься к жене…

– Зачем ты это говоришь?! – Я в отчаянии всплеснул руками. – Все закончилось. Жены больше нет. Нет никаких революций. Наверное, это было ошибкой, но зачем сейчас все это обсуждать? Помнишь, когда-то ты говорила, что скорее повесишься, чем будешь работать продавщицей в супермаркете? Но теперь ты здесь. И я здесь. Все меняется, понимаешь? Не так, как нам бы хотелось. Но мы можем попробовать…

– Ты уже один раз попробовал, там, на улице…

– Но ведь мы тогда это делали не только ради себя, но и ради тех, кто потом занял наши места, превратившись в бесправных скотов. Мы и правда верили, что может быть лучше…

– Лучше кому, Саша? Тебе? Мне? – Она уже не плакала. Ее тон стал жестким, голос звенел. – Те, кого ты называешь скотом, на самом деле обыкновенные люди. Менее активные, менее умные, и они живут обычной жизнью, ходят на работу, женятся, рожают детей…

– Для чего?! Для чего они все это делают?! Для того чтобы родить и воспитать еще более покорное поколение? Я верю, что можно жить иначе, не участвовать во всем этом, выйти из Системы!

– Иначе… работать на почте, ночами сидеть в интернете, следить за новыми корпоративными законами, возненавидеть всех, чтобы однажды снова выйти на улицу и попытаться отомстить. – Она говорила, словно не обращаясь ко мне, а размышляя вслух. – Нет, я не хочу это слышать! Я устала, Саша. Я больше не хочу.

– Я просто хочу быть с тобой. – Моя рука, державшая сигарету, начала дрожать. Пепел падал на брюки, но я даже не пытался его стряхнуть. Я чувствовал, как у меня начинает кружиться голова. – С тобой. В нашем собственном мире, где нет никаких корпораций и революций, нет чужих правил. Существовать параллельно с ними, не соприкасаясь.

– Но так не бывает. Мир один. И не нужно усложнять. Есть общество, в котором необходимо социализироваться. Уживаться с другими. Это несложно. – Она осеклась, потом медленно встала и взяла со стола зажигалку и сигареты. – Так живут миллионы. Прости, у меня перерыв заканчивается…

– Я… я, может, не так выразился, – я хотел привести ей пример Нотова, но мысли поплыли у меня в голове, все смешалось, и меня хватило лишь на то, чтобы сказать: – я люблю тебя, Аня. Мне ничего не нужно. Никого, кроме тебя. Поедем ко мне? Сейчас. После работы. Сегодня вечером. Завтра утром. Просто поедем.

– Я не поеду. Ты никогда не расстанешься со своими фантазиями. Я не хочу в них жить. Потом снова останется только боль. И страх. Все, Саша, я пошла.

Она развернулась и медленно двинулась в сторону лестницы. Несколько секунд я сидел в оцепенении, потом вскочил, догнал ее, забежал вперед:

– Давай попробуем, Анечка! Я прошу тебя!

– Не сегодня, – она отрицательно покачала головой, – не завтра. Наверное, никогда.

Мой мир рухнул, рассыпался на мелкие осколки, и я не мог их собрать. Не хотел. Не было сил.