Сгрузив привезенные с собой ящики с продуктами и спиртным, дачник закрывался в отведенном ему помещении, и полмесяца пил горькую что называется до упора, не подпуская к себе даже Зосиму. Похоже, по нужде постоялец выходил только в темное время суток, так как днем его никто не видел.

По истечении двухнедельного срока затворник выходил на свет ясный только для того, чтобы уже налегке забраться в вездеход и отбыть восвояси. При этом он был похож на язвенника, только что покинувшего реанимацию: тощий, с серым мятым лицом и с неверной походкой.

Похоже, он почти ничего не ел, только пил, потому как продукты оставались практически не тронутыми.

Это обстоятельство вызывало у Зосимы эйфорию – клиент вместе с пустыми бутылками оставлял ему и все остальное.

За постой странный дачник расплачивался своеобразно. Уже возле вездехода он совал руку в карман, цеплял энное количество купюр и, не считая, всучивал их Зосиме. А тот, чтобы подчеркнуть свое уважение к постояльцу, снимал шапку (или кепку – в зависимости от сезона) и кланялся, будто перед ним стоял важный барин.

Сумма варьировалась произвольно; все зависело от содержимого кармана. Однажды странный клиент вместе с рублевыми бумажками зацепил и две сотенных "зеленью". Когда честный сверх всякой меры Зосима сказал ему об этом, постоялец лишь небрежно отмахнулся – мол, не приставай с разными мелочами.

Судя по этому факту, денег у клиента было что в лесу палых листьев осенней порой.

Мы с Зосимой не сошлись во мнениях по поводу странного постояльца. Он считал, что мужик таким образом лечится от излишней полноты. Действительно, после "процедур" клиент здорово терял в весе.

Притом без всяких там патентованных заграничных чудо-пилюль – только благодаря чисто русской методе.

Но мне все-таки казалось, что чиновный затворник таким макаром снимает стресс, или, в крайнем случае, является тайным алкоголиком, время от времени удаляющимся от нескромных глаз, дабы предаваться любимому пороку. Наверно, он занимал слишком высокий и денежный пост, чтобы надираться до положения риз в кабаке или в теплой компании, среди которой обязательно найдется стукач.

– Ты что! Фу!.. – Зосима забавно взмахнул руками, будто отгоняя привидение. – На кой она мне. Скоро сюда пожалуют Пал Палыч. Звонил намедни.

Пал Палычем звали странного постояльца.

– И то… – согласился я с пониманием. – Твой постоянный клиент – мужик при деньгах. А эта девица разве что натурой может расплатиться. У нее этого добра больше чем нужно, притом высшего качества.

– Дык… я бы и не против… – Зосима хитро ухмыльнулся. – Гляди, все и сладилось бы. Мы еще… ого-го! – Он вдруг пьяненько хихикнул. – Шучу… Ну, а насчет денег ты не прав. Денег у нее много. Она и впрямь просилась на квартиру и пыталась всучить мне доллары… двести или триста, я не успел сосчитать. У нее в кармане цельная пачка была.

– Да ну!? Значит, правду о себе рассказывала.

– Какую правду? – Заинтересованный Зосима, чтобы лучше слышать, приставил к левому уху ладонь.

– Житейскую. Говорит, что сбежала от богатого муженька. (Вот только где она хранила целую пачку "зелени"? В карманах комбинезона денег точно не было. В рюкзаке? Возможно. То-то Каролина держится за него как нечистый за грешную душу).

– Да-а, нынче бедным достается только полова… – Зосима сокрушенно покачал головой. – Вот в наше время…

– Стоп, стоп! Это мы уже слыхали. В ваше время и сахар был слаще. Согласен. Ты лучше скажи, кто ей предоставил угол?

– Коськины.

– А почему ты не отвез ее к бабке Дарье?

– Дык, она хотела, чтобы у нее была отдельная комната. Притом с видом на озеро. А у Дарьи отдельно только сенцы.

– Понятно… Так говоришь, у Коськиных появились квартиранты? Я рад за них.

Мы переглянулись, а затем дружно расхохотались. И было от чего.

Коськины – это местная достопримечательность. Супружеская чета – дед Никифор и баба Федора – исполняли в деревеньке роль информационного бюро. У них был достаточно мощный импортный радиоприемник (подарок сына-москвича), и старики ночь напролет слушали новости, а днем ходили по избам, удовлетворяя любопытство остальных деревенских жителей.

Супруги Коськины обладали хорошо подвешенными языками и могли заболтать кого угодно. Однажды по неопытности (в самом начале моей деревенской жизни) я имел неосторожность поддержать беседу со стариками, и с той поры начал бегать от них как от чумы. Поэтому и Зосима, и я достаточно хорошо представляли, что ждет Каролину в обозримом будущем.

– Ну ты и фрукт, – сказал я, переводя дух. – Ладно, пусть ее…

Зосима согласно кивнул и выразительно покосился на опустевшую бутылку.

Я не стал возражать.