Он вполуха подслушал вчерашний разговор мамы с Михаилом Павловичем, в результате которого выяснилось, что теперь дядя будет заниматься с ним французским. Мама хотела только пожаловаться, что сын ленится, и, казалось, пришла от этой идеи чуть ли не в ужас, но отказаться не смогла.

И вот сегодня после работы он пришел к ним домой и приступил к репетиторству.

— Ну что, Арсюша, готов? — откуда-то сверху раздается мелодичный баритон. Глаза, ласковые и игривые, смотрят на него с легким упреком.

— Еще минуточку, — шепчет Арсений.

— Ты вот скажи, братец, ты чего так французский запустил, а? Мать старается, учит тебя, а все без толку.

Арсений догадывается, почему он отстал, но предпочитает промолчать — у него появился видеомагнитофон, это редкость, не в каждой семье есть такое чудо техники, Арсений смотрит по нему фильмы все свободное время.

— А долго мы будем заниматься? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Думаю, около часа, — важно отвечает дядя.

— Я имею в виду вообще, — робеет Арсений.

— Надо тебя подтянуть как следует. Пока не подтянем… Я тут работаю неподалеку, могу приходить к вам.

Арсений краснеет и утыкается в тетрадку.

— Мама говорит, ты Дюма любишь читать, это правда?

— Люблю. — И Арсению почему-то стыдно, что он читает фривольные романы, он прячет глаза. И в «Трех мушкетерах», и в «Виконте де Бражелоне», «Королеве Марго», во всех его любимых книжках, зачитанных до засаленности страниц, ему чудится что-то запретное, есть в них какой-то налет игривости и пикантности, чего-то полудоступного, такого, что он и сам не может выразить как следует. Только перед дядей ему почему-то немного неловко. Он не все понял, но за всякими там «альковами» и «покрывалами» он интуитивно угадывает еще недоступные ему недосказанности. Но дядя снисходительно слушает его признание.

— А почему у вас нет своих детей? — вдруг спрашивает Арсений.

— Потому, — усмехается дядя, — а ты мне язык не заговаривай. Готово?

— Да.

Дядя надевает очки и читает упражнение, написанное Арсением, попутно бормоча:

— Многие великие люди говорили и творили на французском. Дюма — это далеко не единственный знаменитый писатель и, возможно, не самый лучший. Это очень изящный и певучий язык. А почему ты начал его изучать? У вас в школе есть кружок?

— Мама хочет, чтобы я его знал. Хочет, чтобы я дипломатом стал.

— А что, дипломат — хорошая профессия. А то, что мама хочет, а не ты, это плохо. Ты должен сам себе выбирать занятия.

Арсению остается только вздыхать. Кто же виноват, что ему ничего не нравится, все скучно. Он пробовал и плавание, и фехтование… Потом мама предложила французский, и он согласился на свою голову.

— Хорошо, упражнение ты выполнил неплохо, но невнимательно кое-где. Ну, давай начнем разбирать текст.

Арсению скучно, но он чувствует силу, исходящую от дяди, силу, которой надо подчиняться, хочешь или нет. Это не мама, которую можно обмануть и сбежать на улицу. Он нехотя придвигается к столу, шелестит страницами старого учебника, пожелтевшего от времени, и лениво переводит стандартные «Жан уехал на каникулы», «Элен помогает матери на кухне»…

Стрелки часов движутся невыносимо медленно, но в конце концов побеждают, дяде нужно идти…

В следующий раз дядя приходит через неделю, и тут выясняется, что Арсений не знает неправильных глаголов.

Дядя нервно водит карандашом по бумаге, сердится, хмурит брови.

Арсений отвечает, и опять невпопад, неправильно, и вопросительно смотрит на учителя; ему еще скучнее, чем в прошлый раз.

Вдруг дядя делает нечто невероятное с точки зрения Арсения — на очередной неверный ответ он пребольно ударяет его линейкой по пальцам.

— Вы чего? Мама не разрешает меня бить, — взвизгивает пораженный Арсений, на глазах у него моментально наворачиваются слезы обиды. К нему пальцем не прикасаются с самого рождения, наоборот, только превозносят и сдувают пылинки, поэтому он удивился бы меньше, если бы земля перевернулась прямо у него перед носом. — Разве вы не знаете, что детей нельзя бить? — всхлипывая, говорит он.

— Это почему же? Еще как можно, — усмехается дядя, — почему ты не выучил?

Арсений дует на ушибленную руку.

— Что, так больно? — как будто сочувственно интересуется дядя и неожиданно добавляет: — А будет еще больнее.

— Я все маме расскажу.

— А она знает, что ты куришь на улице? Она курить тебе тоже разрешает, мерзкий мальчишка? — кричит вдруг дядя, и Арсений мертвеет от страха.

— Извините, — Арсений замолкает и лихорадочно ищет выход из положения. Когда же он его видел? Ведь они с приятелем прятались в подвале… Может быть, остался запах табака? В панике он даже не замечает, что дядя говорит «на улице», а они курили в подвале…