Психотехнологические методы дознания позволят нам выходить прямо на организаторов наркотических сетей, и можно будет поступать с ними так, как когда-то Сталин поступал с полицаями и немецкими военными преступниками, — вешать их принародно.

Эти же психотехнологии позволят нам переписывать личность безнадежных рецидивистов, вместо того чтобы их казнить или долгими годами держать в «зонах», где они превращают в преступников нормальных людей. (Это технически возможно уже сейчас, но пока чересчур дорого.)

Наконец, психозондирование Игоря Смирнова уже сегодня может «просеять» тех, кто работает с детьми, выявив всех садистов и педофилов.

Знаете, читатель, американский писатель-фантаст Роберт Энсон Хайнлайн — один из моих любимейших авторов. Мне больше всех его романов нравится «Звездный десант» («Starship Troopers») 1959 года. Это настоящий гимн военной империи и соответствующему общественному устройству. Есть там очень сочный отрывок, который я, не удержавшись от соблазна, процитирую здесь. Как пример возможного направления социального творчества. Речь идет о мыслях молодого солдата-десантника после того, как в их учебном лагере был повешен тот, кто убежал из части и по дороге изнасиловал и убил совсем юную девчушку. Армия в империи добровольна: за побег из учебного лагеря просто выгнали бы из армии, и тогда дезертир никогда не мог бы получить право голосовать на выборах и занимать государственные должности.

«…И тут я вспомнил диспут в нашем классе на уроке истории и философии морали. Мистер Дюбуа рассказывал о беспорядках, предшествовавших распаду Североамериканской республики в конце XX века. Из его слов выходило, что прежде, чем все пошло вразнос, преступления вроде совершенного Диллингером были так же обычны, как собачьи драки. И такой ужас творился не только в Америке — в России и на Британских островах было то же самое, да и в других странах… Но своего апогея это достигло в Северной Америке незадолго до того, как наступил полный абзац.

— Обычные законопослушные люди, — рассказывал мистер Дюбуа, — даже не ходили вечером в публичные парки. Это было связано с риском подвергнуться нападению жестоких, будто стая зверей, подростков, вооруженных велосипедными цепями, ножами, самодельными пистолетами… и быть в лучшем случае напуганными, а скорее всего ограбленными, возможно — опасно раненными или даже убитыми… Убийства, наркомания, воровство, разбой и вандализм стали обычным явлением. И не только в парках — такие вещи случались на улицах, средь бела дня, или во дворах школ, или даже в самих школах. Но парки были особенно опасны — честные люди старались держаться от них подальше после наступления темноты.

Я попытался вообразить, что такие штуки творятся в нашей школе, — и просто не смог. Или в наших парках… Парк — это ведь место для веселья, а вовсе не для того, чтобы обижать кого-нибудь. А уж убивать…

— Мистер Дюбуа! А разве тогда не было полиции? Или судов?

— Тогда было гораздо больше полиции и судов, чем в наше время. И все они были загружены работой выше головы.

— Похоже, я не могу этого понять…

Если бы мальчишка из нашего города совершил что-нибудь хотя бы наполовину такое плохое, и его самого, и его отца высекли бы при всем честном народе…

Между тем мистер Дюбуа спросил меня:

— А сможете ли вы дать определение «малолетнего преступника»?

— А-а… Н-ну, это те самые дети. Те, которые избивали людей.

— Неверно.

— А… Почему неверно? Ведь в учебнике сказано…

— Извините. Учебник действительно дает такую формулировку. Но если назвать хвост ногой, то вряд ли он от этого превратится в ногу. «Малолетний преступник» — понятие внутренне противоречивое, однако само это противоречие дает ключ к разрешению проблемы и возможность понять причины провала попыток разрешить эту проблему. Вам приходилось когда-нибудь воспитывать щенка?

— Да, сэр.

— А сумели вы отучить его делать лужи в доме?

— Э-э… Да, сэр. В конце концов…

— Понятно. А когда щенок пускал лужицу, вы злились на него?

— Как? Нет, зачем же. Он ведь еще щенок, он же не знает…

— А что вы делали?

— Ну, я ругал его, и тыкал носом в лужу, и шлепал.

— Но ведь он не мог понимать ваших слов.

— Конечно, не мог, но он понимал, что я на него сержусь!

— Но вы только что говорили, что не сердились на него…

— Нет, я только ИЗОБРАЖАЛ, что сержусь! Его ведь нужно было приучать, верно?

— Согласен. Но, объяснив ему, что вы им недовольны, как могли вы быть таким жестоким, что еще и шлепали его? Ведь вы сказали, что бедный звереныш не знал, что делает плохо! И нее же вы причинили ему боль? Как вам не стыдно! Может быть, вы садист?

— Мистер Дюбуа, но ведь иначе никак! Вы ругаете его, чтоб он знал, в чем заключается его проступок, и шлепаете, чтобы ему расхотелось впредь так поступать. И шлепать его нужно сразу же — иначе от наказания ничего хорошего не будет, вы его просто запутаете. И даже тогда он с одного раза не поймет. Надо следить и сразу же наказывать его опять и шлепать немного больнее. И он очень скоро научится. А просто ругать его — только зря языком молоть. Вы, наверное, никогда не воспитывали щенков.