Девушка затаила дыхание. Стоявшим рядом мужчинам нетрудно было заметить, куда направлен ее взгляд, и постепенно все смолкли, искоса посматривая на Кристофера.

Она предчувствовала постыдную сцену, громкий скандал… но не ожидала спокойного заявления:

— Вам придется извинить Анастасию, джентльмены. Мне необходимо обсудить с ней неотложное дело. С глазу на глаз. Так что прошу прощения.

Этот словесный выпад отнюдь не был встречен благосклонно, тем более что поклонники из кожи вон лезли, чтобы получить хотя бы улыбку. Адам Шеффилд, очевидно, больше всех возмущенный, выступил вперед, пытаясь выразить общее негодование:

— Но, послушайте, Мэлори, нельзя же так. Вы не можете…

— Не могу? — оборвал Кристофер. — Позволю себе не согласиться, милый мальчик! У мужа должны быть определенные права на жену, в том числе и позволяющие требовать ее исключительного внимания. Не находите?

— Мужа? — громко прошептал кто-то в потрясенном молчании, последовавшем за объявлением Кристофера.

Не тратя больше времени на подробности, он просто взял Анастасию за руку и вывел из гостиной.

Слишком ошеломленная, чтобы протестовать, она покорно шла за ним. Правда, ей и в голову не пришло противиться. Кристофер остановился в передней и негромко приказал:

— Твоя комната вполне подойдет. Веди.

Анастасия взбежала по ступенькам наверх, пересекла один холл, потом другой — дом леди Сиддонс по праву мог считаться настоящим дворцом. Кристофер не произнес ни слова. А сама она слишком волновалась, чтобы заговорить первой.

Спальня оказалась в полнейшем беспорядке. Горничная, очевидно, еще не успела прибраться: постель не застлана, костюм танцовщицы валяется на стуле, несколько платьев — на другом (утром Анастасия никак не могла выбрать, что надеть, просто глаза разбегались от обилия нарядов).

Кристофер захлопнул дверь и осмотрел комнату, задержавшись взглядом на золотистой юбке, и вопросительно уставился на девушку.

— Я надевала ее вчера вечером на маскарад Виктории, — пояснила та.

— Неужели? Весьма… кстати. Тон оказался слишком сухим для ее расстроенных нервов, и девушка не выдержала:

— Ты так считаешь? Наилучший способ скрыть правду — выставить ее напоказ, все равно никто не поверит. Но дураков не сеют, не жнут, сами родятся.

— Верно, и за последнее время я и сам весьма наловчился… — весело хмыкнул Кристофер.

— Дурачить людей?

— Нет.

И этим единственным словом будто снял с нее мучительное напряжение, оставив лишь волнение, от которого замирало сердце. И она не собиралась допытываться, когда и где он свалял дурака. Она и сама могла назвать несколько подходящих случаев, но стоит ли это делать? Вместо этого она тихо напомнила:

— Не объяснишь, почему ты здесь?

— Хочешь сказать, что не ожидала меня, после того как попала в общество людей, среди которых я вращаюсь?

Девушка залилась краской. Верно поняв причину ее смущения, он продолжал:

— Я услышал сплетни о племяннице рыцаря, именующей себя Анастасией Стефановой, и решил узнать, в чем дело. Представь мое изумление…

Она ожидала не только изумления, но и ярости. Почему он так невозмутим? Именно это беспокоило ее всего больше. Что кроется под этим, казалось, непробиваемым хладнокровием?

Поэтому она подчеркнуто язвительно осведомилась:

— Почему ты не сердишься?

— Ас чего ты вообразила, что не сержусь?

— Значит, ты хорошо умеешь скрывать свои чувства, гаджо. Прекрасно, начнем сначала. Что тебя не устраивает в моем поведении? Я сделала что-то не так? Притворилась леди, хотя, по-твоему, не имею на это прав?

— Просто хотелось бы знать, почему ты выступила под чужой личиной.

— Это не моя идея, Кристоф. Я была достаточно оскорблена и рассержена, чтобы уйти своей дорогой и никогда больше тебя не видеть. Но бабушка…

— Твоя бабушка? Я видел могилу, Анастасия. Вы ее там похоронили?

— Да.

— Мне очень жаль.

— Не стоит, Кристоф. Ее время на этой земле кончилось, пора было уходить, и она радовалась тому, что упокоится на этой прелестной полянке, которая раскинулась неподалеку от дороги — символа цыганского существования. Моя скорбь уже унялась. Видишь ли, Мария долго страдала от невыносимой боли, и это заставило ее с радостью принять неминуемый конец, так что стоит ли печалиться?

— Я поставлю памятник…

— И этого не нужно. Она пожелала остаться неизвестной. Не хотела, чтобы кто-то знал, где она лежит. Но, как я уже говорила, Кристоф, умирая, бабушка твердила, что мы с тобой предназначены друг для друга. И Уильям, кто путешествовал с нами и был нашим старым и преданным другом, справедливо решил показать тебе, что ни платье, ни происхождение не делают человека и что в жизни важны… другие вещи.

— Другие?

Чего он ждет от нее? Признаний? Не дождется! Довольно она унижалась! Девушка пожала плечами: