А после в огне раззолоченных зал, забыв привычку спанья, всю ночь напролет провести, глаза уткнув в желтоглазый коньяк.

И, наконец, ощетинясь, как еж, с похмелья придя поутру, неверной любимой грозить, что убьешь и в море выбросишь труп.

Сорвем ерунду пиджаков и манжет, крахмальные груди раскрасим под панцирь, загнем рукоять на столовом ноже, и будем все хоть на день, да испанцы.

Чтоб все, забыв свой северный ум, любились, дрались, волновались. Эй! Человек, землю саму зови на вальс!

Возьми и небо заново вышей, новые звезды придумай и выставь, чтоб, исступленно царапая крыши, в небо карабкались души артистов. 1916 Владимир Маяковский. Навек любовью ранен. Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ОТВЕТ Мне надоели ноты много больно пишут что-то. Предлагаю

без лишних фраз универсальный ответ

всем зараз. Если

нас

вояка тот или иной захочет

спровоцировать войной,наш ответ: нет! А если

даже в мордобойном вопросе руку протянут

на конференцию, мол, просим, всегда ответ:

да! Если

держава

та или другая ультиматумами пугает,наш ответ: нет! А если,

не пугая ультимативным видом, просят:

– Заплатим друг другу по обидам,всегда ответ:

да! Если

концессией

или чем прочим хотят

на шею насесть рабочим,наш ответ: нет! А если

взаимно,

вскрыв мошну тугую, предлагают:

– Давайте

честно поторгуем!всегда ответ:

да! Если

хочется

сунуть рыло им в то,

кого судим,

кого милуем,наш ответ: нет! Если

просто

попросят

одолжения ради простите такого-то

дурак-дядя,всегда ответ:

да! Керзон,

Пуанкаре,

и еще кто там?! Каждый из вас

пусть не поленится и, прежде

чем испускать зряшние ноты, прочтет

мое стихотвореньице. 1923 Владимир Маяковский. Навек любовью ранен. Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

КРЫМ Хожу,

гляжу в окно ли я цветы

да небо синее, то в нос тебе магнолия, то в глаз тебе

глициния. На молоко

сменил

чаи в сиянье

лунных чар. И днем

и ночью

на Чаир вода

бежит, рыча. Под страшной

стражей

волн-борцов глубины вод гноят повыброшенных

из дворцов тритонов и наяд. А во дворцах

другая жизнь: насытясь

водной блажью, иди, рабочий,

и ложись в кровать великокняжью. Пылают горы-горны, и море синеблузится. Людей

ремонт ускоренный в огромной

крымской кузнице. 1927 Владимир Маяковский. Навек любовью ранен. Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

КАЗАНЬ Стара,

коса стоит

Казань. Шумит

бурун: "Шурум...

бурум..." По-родному

тараторя, снегом

лужи

намарав, у d79 подворья

в коридоре люди

смотрят номера. Кашляя

в рукава, входит

робковат, глаза таращит. Приветствую товарища.

Я в языках

не очень натаскан что норвежским,

что шведским мажь. Входит татарин:

"Я

на татарском вам прочитаю

"Левый марш". Входит второй.

Косой в скуле. И говорит,

в карманах порыскав: "Я мариец. Твой

"Левый" дай тебе

прочту по-марийски". Эти вышли.

Шедших этих в низкой

двери

встретил третий. "Марш

ваш наш марш. Я

чуваш, послушай,

уважь. Марш

вашинский так по-чувашски..."

Как будто

годы

взял за чуб я - Станьте

и не пылите-ка!рукою

своею собственной

щупаю бестелое слово

"политика". Народы,

жившие,

въямясь в нужду, притершись

Уралу ко льду, ворвались в дверь,

идя

на штурм, на камень,

на крепость культур. Крива,

коса стоит Казань. Шумит

бурун: "Шурум...

бурум..." 1928 Владимир Маяковский. Навек любовью ранен. Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ ЯКОВЛЕВОЙ В поцелуе рук ли,

губ ли, в дрожи тела

близких мне красный

цвет

моих республик тоже