Почему бы и нет?
– говорю.
– На куски-то меня не порежете?

И пошло, и поехало. Они сперва меня хотели с Наставником разлучить, но тут мы оба взбунтовались. Я, честно, так просто испугался, что без него не выдержу. А он доказывает, что мне для нормальной жизнедеятельности особый режим нужен, пища особая, процедуры специальные. Кто, кроме него, мол, пока может это обеспечить?

Ну, сначала было очень противно, когда меня кололи и разные параметры снимали, а потом, когда за тестовые проверки взялись, так даже смешно. Мы-то с Наставником это давным-давно отработали, мне так даже приходилось все просить, чтоб задачку усложнили, а то я это знаю.

Я его спрашиваю, зачем, мол, время терять? Он что, не дал им эти данные?
– Так положено, Ули, - отвечает.
– Результат считается достоверным, только если его можно получить повторно независимым путем. Не обижайся, - говорит, - это не тебя, а меня проверяют. Слишком, мол, большое открытие, чтоб можно было положиться на мнение одного человека.

– Странно, - говорю.
– Выходит, вы друг дружке не доверяете?
– В науке, - отвечает, - не может быть доверия. Главное, - говорит, исключить ошибку. Слишком много от нас потребуется, если я окажусь прав.

Ну, ладно, дотерпел я до конца, а они мне за то подарочек сделали, я прямо чуть не запрыгал. Новый разговорничек с локацией, так что я даже мелкие предметы мог слышать, с автоматической регуляцией скорости речи, чтоб, значит, не только мне разбирать, когда они с обычной скоростью говорят, но чтоб и моя речь сериями шла, а не в год по капле. Оно конечно, для себя старались, но и мне большое облегчение, потому уже не слепой, можно ходить и по стенке не шариться.

Тут и до светлого праздничка дошло: решили меня, наконец, выслушать. Немного их на сей раз собралось, пятнадцать. Пятеро знакомые уже, а то все новые. И какие-то они не такие, ну, внутри у них по-другому. Вот у Наставника я всякое чувство примечаю, у других тоже. Не так четко, смазывается, конечно, маленько, но чую. А у этих все зажато, ровно они никогда в полную силу не чувствуют.

Собрались, да так ненароком, вдруг, - я и подготовиться не сумел. Не пойму даже, нарочно они, или само так вышло. Я теперь много чего не понимаю, только об этом еще рано говорить, это додумать надо.

Ну, ладно, позвали меня. Прихожу, а они уже все тут. Приглашают выйти на серединку. Скверно было, конечно, но не так уж, потому что у этих чувства... ну, невыраженные какие-то, по отдельности не разобрать. Вроде как фон, тяжелый такой, неприятный, а терпеть можно.

Я было ждал, что сперва Наставник будет говорить - нет, не собирается. Устранился. И сам, и не сам, путаница какая-то, не пойму.

Другой заговорил - похоже, самый главный. Снаружи я его не видел, а внутри он неприятный: властный такой, жесткий, прямо каменный какой-то. Он-то меня и порадовал. Сказал, что результаты исследований (а о Наставнике ни слова!) позволяют отнестись ко мне, как к личности, стоящей примерно на одном с ними уровне развития (вот спасибо-то!) и поэтому вполне отвечающей за свои слова. Поэтому, мол, они уполномочены выслушать меня, дабы составить как можно более полное представление о проблеме и, возможно, приступить к отработке стратегии контакта.

Очень нехорошо все это прозвучало, для меня, во всяком случае. Ну да обиду я проглотил. Не тот случай, чтоб обижаться.

– Спасибо, - говорю, - за лестное мнение, а только что вас интересует? Если культура наша, так о том бесполезно говорить - слишком мы разные, чтоб даже одинаковые слова у нас один смысл имели. Если об уровне нашем техническом, так тоже бесполезно: что толку говорить о следствиях, опуская причины? Если говорить о чем, так только о нынешнем положении верхних людей - это сейчас главное.

Тот спрашивает, что я имею в виду.

Помолчал я, прислушался, вижу: от Наставника ждать помощи не приходится: ну, и рубанул напрямую.

– То, - говорю, - что по вашей милости верхняя цивилизация ныне при последнем издыхании. То, - говорю, - что нынче человечество разорвано на части, на малые группы, которые уцелели там, где еще жить можно. Я, говорю, - родом не из этих мест. Родители мои погибли, когда попытались пересечь одну из мертвых зон. Сам-то я чудом выжил, может потому, что мал был, и меня на руках несли. И здесь, - говорю, - где еще живут люди, нас на каждом шагу смерть подстерегает. Невидимая, - говорю, - непонятная, не убережешься от нее. Хотите, - говорю, - ...так я вам не одно такое местечко укажу, авось вспомните, что туда выкидывали. Вас, - спрашиваю, наш технический уровень интересует? Нет теперь у нас никакой техники. Может, и было что, да прахом пошло. Может, где и уцелело, да только здесь, в мое краю, люди уж ни на что не способны. Потому что, - говорю, - отрава ваша у них жизненный цикл сдвинула, они теперь втрое скорей живут. Я еще по годам зрелости не достиг, а сверстники мои здешние уже старые люди, им и жизни-то почти не осталось. Когда им учиться, когда науками заниматься, если еле-еле успевают научиться пищу добывать и детей вырастить? И это, говорю, - убогое существование под угрозой, потому что наследственность поражена. Мало, что половина детей вскорости умирает, вы на прочих-то поглядите! У всякого отклонения какие-то. Если, - говорю, - прямо сейчас за это дело не взяться, вам вскорости уже никакая стратегия не понадобится.

Тут я спохватился. Многое бы еще надо сказать, да подумал, что нечего ветку гнуть - сломаешь. Ну и закончил с вывертом.

– Я, - говорю, - не виню вас, потому по незнанию так вышло. Не бывает, мол, большего дела без ошибок. Но теперь-то, когда вы все знаете, нельзя вам от нас отвернуться. Этим, - говорю, - вы бы к себе неуважение проявили, к этике своей и к своим принципам. Потому как, - говорю, преступление против другого разумного - это преступление против себя самого. А если, - говорю, - так выйдет, что из-за ваших ошибок человечество вымрет, это и будет преступление.