С этими словами раз в окно, по-кошачьи к водосточной трубе кинулся, и, вжик, только пуговки по железу взвизгнули, мигом на земле. Ручкой помахал, чубом тряхнул и пустился во весь дух.

Подвиг этот произвел на девчонок сильнейшее впечатление. Они и перепугались и обрадовались.

Даже Люба в восторг пришла:

– Вот это да! Вот это хват дак хват.

И когда втроем спускались по лестнице, Люба спросила Алешу:

– А ты мог бы так?

– Чего мудреного.

– Почто ж не сиганул, как Санька?

– Надобности нет, - спокойно ответил Алексей, не подозревая, какие последствия будет иметь случившееся.

Только со следующей встречи показалось, что Люба в сторону Саньки ласковее смотрит. Гордость в нем взыграла. И начал сам отходить, от встреч уклоняться, дела да случаи все мешали.

Перед выходом в рейс дошел слух, что Саньку разбронировали и на фронт отправили. И тут Боровков опередил. А с Любой было прощание. Сама пришла к причалу. Постояли, ничего особенного друг другу не сказали, но холодок развеялся. Когда Алеша побежал к трапу, Люба вдогонку крикнула обычное: "Счастливого плавания!" - и помахала. Теплом это отозвалось в сердце.

Припомнилось то прощание так, будто вчера было. И о Саньке Боровкове подумалось без всякой неприязни. В чем он виноват? Да ни в чем. Характер легковат? Так впереди еще вся жизнь, характер переменится. И Любу винить не в чем.

Трудное время, трудная жизнь. Такое лихо на страну навалилось.

Воспоминания вроде бы прибавили сил. Но когда поднялся, почувствовал пошатывание и слабость. Алексей пытался болезни не поддаваться, перебороть ее работой. Дел вон сколько, что-нибудь хоть потихонечку надо делать.

Едва ступил за порог, обдало резким холодом. Вчера остров был сплошь занесен снегом, кое-где даже сугробы намело, а сегодня все черно. Ветер холодный, но влажный.

Ничего, если пробраться в затишок, то можно заготовкой топлива заняться, чурбаки поколоть. Пересиливая себя, держась за стены, обогнул избушку, но работать не смог. Руки топор не держат.

Посидел, посмотрел, заметил, что на вышке нет паруса. Сорвало ветром и унесло. Пропало такое хорошее полотнище, которое еще могло пригодиться, уменьшились и без того ничтожные шансы на спасение. Алексей как-то тупо и равнодушно подумал об этом. Он сидел, оглядывал однообразные и угрюмые окрестности. До самого горизонта пусто. Только по сырому небу неторопливо бегут облака, посвистывает ветер, да море бьет и бьет в берега, со скрежетом перекатывая и перетирая прибрежную гальку. Равнодушно отметил: "Вот одиночество так одиночество". И хотя ясно было, как это страшно, но на этот раз ничто не дрогнуло внутри.

С подветренной стороны вдали понизу белесо подсвечены облака. Таким бывает небо в вечернее время над городом, когда он залит огнями. Здесь же облака подсвечены отраженным ледовыми полями светом. Значит, близко уже не отдельно плавающие льдины, а огромные ледовые поля. Если их пригонит к острову, то надежда на спасение и на то, что на берег вынесет плавник, так необходимый ему, окончательно исчезнет. Все одно к одному.

Хоть и сидел в затишке, а прохватило так, что зуб на зуб не попадает. И сидеть дольше нельзя, да и ни к чему, и подняться сил нет. Едва-едва пересилил себя, с трудом добрался до топчана и тотчас провалился в забытье.

И начали счет дни и ночи в бреду, в лихорадочной дрожи, в провальном сне с краткими прояснениями сознания.

Чаще представлялось, что он стоит у пылающей топки и работает изо всех сил, без устали кидает и кидает уголь. И такой жар из топки, что терпеть нет никакой возможности, впору бросить все и бежать, а бежать никак нельзя, до конца вахты еще далеко. И в тот самый момент, когда пытка огнем становилась предельно нестерпимой, он оказывался в холодном темном трюме, где все прибывает и прибывает вода, которую давно надо бы откачивать, но почему-то не откачивают, то ли нет помпы, то ли она неисправна, и пластырь не заводят, а вода уже затопила топки и поднимается все выше, и надо бежать, но вот беда, ноги совсем не слушаются и все тело чем-то сковано и недвижимо...

А когда на короткое время прояснялось сознание, постепенно-постепенно память возвращала к действительности. И тогда осознавался весь ужас его положения и страшное чувство отчаяния завладевало им.

Так продолжалось долго, очень долго, до тех пор, пока сознание не вернулось окончательно. Руки-ноги пудовые, тело пустое, но тоже не повернуть. И что странно, Алексей чувствовал, что его изглодала болезнь и исхудал он настолько, что от него самое большее, может быть, осталась треть. Должен бы быть легким как пушинка, а во всем теле тяжесть неподъемная. Кости, что ли, потяжелели?..

В его положении остается только лежать. И он отлеживался, не испытывая никаких желаний, кроме одного - пить. Благо вода еще не кончилась. Но какие усилия надо затратить, чтобы сделать два-три глотка. Алексей понимал, что надо есть, и, пересиливая себя, изредка сосал сухарь или вяло жевал галету.

Большую часть времени, отяжелевший и беспомощный, он слушал тишину. Черт возьми, подумать только, где-то бьет ключом жизнь, наполненная звуками человеческих голосов, смехом, пением птиц, мычанием коров, блеянием овец, гудками паровозов и пароходов, шумом машин, разной работой, наконец, музыкой.