Вскоре ветер стих, и поземка прекратилась. От степи повеяло привычным добродушным покоем Среднерусской равнины И Сергей успокоился: не всякая поземка переходит в буран. Когда он высказал это предположение, Василий неопределенно дернул плечом и на секунду выключил свет. На машину упала темнота. Не сумеречная, когда окружающее угадывается по расплывчатым, неестественно большим силуэтам, а темень густая, непроглядная, до того тяжелая и плотная, что, кажется, ее можно резать ножом. Василий авторитетно пояснил:

– Облака к земле спустились. Они уже с полудня густеть начали. И потеплело. Буран будет.

Уловив недоверчивый взгляд Сергея, он обиделся.

– Верное дело. Мы всю метеорологику на практике прошли, когда еще в палатках жили. Скоро снег пойдет.

И, будто ожидавшая этих слов, на стекло опустилась снежинка. Вслед за ней другая, третья .. Мягкие и крупные, как тополевый пух, они прикасались к стеклу и тут же таяли. Сбоку налетел ветер. Снежинки рванулись закрутились в пляске. На стекла снег налипал плотно, словно приклеивался. "Дворник" с трудом проходил полукруг, оставляя за собой волнистые водяные дорожки.

Свет ударялся в пляшущую белую стену, падал рядом с машиной и, словно чувствуя себя виноватым, сжимался в комок. Машина, буксуя, пробивалась сквозь густое месиво. А метель все усиливалась По тому, как резко и часто шофер поворачивал баранку, Сергей понял, что с дороги они сбились. После особенно крутого поворота не выдержал, буркнул.

– Доездились как будто.

– Еще неизвестно.

– Чего там. . Полезли идиоты на рожон. Неизвестно...

Сергеи криво усмехнулся и достал папиросы.

Папироса была испытанным средством. Пока вьется запашистый дымок, а от крепких затяжек слегка кружится голова, не хочется ни думать, ни спорить. А сгорит папироса - смотришь, и злости нет. Так было и на этот раз. Затаптывая окурок, Сергей уже ругал себя за резкость. Ему казалось, будто Василии догадался, что он боится.

Василий, навалившись на руль грудью и почти касаясь лбом стекла, пытался различить дорогу. Но впереди была лишь белая трясущаяся стена, по которой ошалело метался комочек света. Все чаще буксовали в снежных заметях колеса. В такие моменты гул мотора переходил в рев, машина дрожала и дергалась, словно в припадке. Пожалуй, следовало остановиться и дожидаться утра. Если к тому времени буран не утихнет, то, во всяком случае, будет гораздо легче определиться. Но если остановиться, занесет так, что и не вылезешь.

И Василий упрямо давил на акселератор, изредка косясь на пассажира, который слишком уж часто начал курить.

"Черт с ним, пусть курит, только бы не ныл", - думал Василий. Неизвестно, от кого пошло, но в их совхозе не говорили хороший человек, плохой человек. Определяя людскую ненадежность, здесь заключали: с ним бы я на целину не поехал. Подходит этот киномеханик для целины или нет? Окончательного вывода Василий сделать так и не успел. Всматриваясь в дорогу, он совершенно забыл о доске приборов. И когда взглянул - у него похолодело внутри и тело на мгновение сделалось очень легким: стрелка уровня бензина подрагивала в левом углу экрана, приближаясь к нулю.

Всматриваясь в дорогу, он чувствовал, как покрывается испариной лоб. Тугой струной звенело: "Как же так...

как же так". Медленно перевел скорость в нейтральное положение и снял ногу с педали.

Сергей коротко спросил:

– Засели?

– Горючее кончается.
– Василий расслабленно откинулся на спинку сиденья. Почувствовал, как сильно устал за последние час-полтора. Грудь болела, руки и спина затекли. Он ждал, что пассажир начнет ругаться.

И будет прав. Во всем виноват он, Василий. Знал, что горючего полбака, и поленился заправиться в райцентре. А потом не захотел вернуться. Кого удивил... Во время бурана остановиться в степи. Да за это не только ругать надо.

Мотор тихо гудел, и машина мелко дрожала. В степи тонко и противно выл ветер. По кабине сухо барабанили снежинки. Казалось, что кто-то стучит костяшками пальцев. Сергей курил и молчал. Потом, очень тщательно потушив окурок, скорее с любопытством, чем с беспокойством, спросил:

– Делать-то что будем?

Василий пожал плечами. Несколько секунд опять молчали. Вдруг Василий вполголоса запел:

Едем мы, друзья, В дальние края...

– Слушай, друг, ты мне эту чертовщину брось!

– Чего, песню?

– Это, по-твоему, песня...

– Мне, например, нравится. Когда мы в палатках жили...

– Что ты палатками козыряешь. Я бы тоже жил, если бы послали. В общем, ты ее не заводи. Не переношу. Чем ее петь, лучше "ура" кричать не переставая.

– Я под эту песню из дома уезжал.

– И я под нее. Из-под каждой подворотни горланили. Давай-ка вот лучше решим, что делать будем.

– Придется утра ждать.

– До утра загнемся десять раз.

– Главное не загнуться первый, остальные девять пустяки.