Вопрос был тихим, почти нежным.

Я хотела быть врачом, как они, как мой отец и как мой брат. Как мой умерший брат. Но это значило бы сказать слишком много.

— Например, сплавать в Китай.

— Это переоценка своих возможностей, — с усмешкой сказал Адриан. — Пять месяцев на корабле — это может очень наскучить.

— Но вы говорили, что вам это нравилось.

— Разве? — спросил он, выгнув бровь, и она попыталась точно вспомнить, что именно он говорил.

— Разве нет?

— Вы все еще спрашиваете, а сейчас не ваша очередь.

— Я сбилась со счета.

— Ох, а я думал, что вы честная женщина.

— Может быть, не всегда.

Он накрыл своей рукой ее руку, и она почувствовала, как она горяча. Она посмотрела в его глаза, эти невероятно глубокие глаза, которые не всегда улыбались, когда улыбались губы. На несколько мгновений исчезли все дразнящие слова. Она понимала, — и знала, что и он это понимает, — что они оба защищают в себе нечто очень личное. Они казались друг другу столь привлекательными, что им нужна была эта защита. Она знала причины своей скрытности. Она хотела бы знать, какие причины для этого были у него.

Он встал и потянул ее вверх, к себе.

— Пойдемте, прогуляемся.

Она встала и едва сделала несколько шагов, как ее туфли наполнились песком. Она с завистью посмотрела на его босые ноги.

— Снимите их, — предложил он.

Это было в высшей степени неприличное предложение.

«Но быть здесь вообще довольно неприлично», — сказала она себе.

Действительно, все, что она делала за последние несколько лет, было неприличным: помогать отцу в его медицинской практике, ездить одной в Вашингтон, потом плавать одной в Англию и в Нассау. Один предосудительный шаг легко приводит к другому, она это знала. А песок был таким манящим. Она никогда не видела такого нежного, мелкого песка.

— Я помогу, — сказал он, искушая ее, и она знала, что не слова, а ее лицо выражало согласие.

Меньше всего на свете Лорен хотела почувствовать его руки на своих ступнях и лодыжках. Даже легкое прикосновение его руки к се руке было достаточно опасно. Она мечтательно посмотрела на воду и песок, потом на юбки, закрывавшие ее туфли. Желание сбросить туфли боролось в ней с правилами благопристойности, и даже более того, с ощущением, что уступив этому желанию, она ступит на зыбкую почву.

Она посмотрела на Адриана. Он увлеченно следил за ее внутренней борьбой, и в выражении его губ и глаз чувствовался вызов.

«Черт с ним», — решила она в конце концов и села. Ни за пенни, ни за фунт. Отвернувшись от его веселых глаз, она расстегнула черные туфли и скатала вниз шелковые чулки.

Почувствовав песок, пальцы ее ног автоматически поджались, и она неожиданно ощутила такую радость и облегчение, словно опять стала ребенком.

Она встала. Копая ногами песок, она чувствовала дыхание бриза и слышала тихий, звучный смех Адриана, казавшийся ей песней сирены, заставляющей забыть обо всем, кроме этого дня и этой минуты.

Когда он протянул ей руку, она ее взяла, будучи все еще погружена в те волнующие ощущения, которые давали ей солнце, море и песок.

И Адриан Кэбот.

Он подошел ближе, и она почувствовала, что от него пахнет морем и чем-то еще, чего она не смогла определить. У нее не было времени подумать об этом, потому что его губы коснулись ее губ.

Прикосновение было таким легким, словно он боялся ее напугать, и все же оно было пьянящим.

Она ответила на его поцелуй, но потом инстинкт заставил ее отстраниться.

Он отпустил ее и, слегка склонив голову набок, изучающе посмотрел на нее.

— Вы обворожительны, знаете ли, — сказал он.

Никогда прежде ее не называли обворожительной. Так же как никогда ее не называли прелестной. Хорошенькой, да. Но так ее называли только отец и брат, а они, конечно, были пристрастны. Но теперь она действительно чувствовала себя обворожительной, но одновременно испытывала дрожь, смятение и смущение.

— Идем, — сказал он, беря ее за руку с таким видом, словно поцелуя вовсе и не было.

И она так и сделала, почти против воли, забыв о своих прежних намерениях. Он повел ее к созданному приливом озерцу и показал многоцветного краба, пытавшегося отыскать дорогу в море. Кристально чистая вода позволяла различить все оттенки его окраски и видеть крошечных рыбок, мелькавших, словно яркие сгустки энергии. Немного дальше он нашел витую морскую раковину, вымыл в морской воде и дал послушать Лорен звучавшую в раковине мелодию океана.

Лорен слушала ее зачарованно и удивленно. Она была любознательна, в ней всегда жила жажда познания мира, которая часто оставалась неудовлетворенной, поскольку общество считало, что у женщины не должно быть подобных стремлений. Даже у ее отца, занятого своей практикой, почти не было времени для того, чтобы сесть и объяснить, а брат ее больше смеялся, чем объяснял.