В следующем эмпориуме глухо, как в странном сне. Звуки тонут, исчезают, вязнут в коврах, высокими стопами раскинувшихся на полу и закрывавших стены так, что свободен только потолок с бесшумно вращающимися вентиляторами, где, казалось, где, казалось, парит откуда-то льющаяся бесконечная, заунывная, вибрирующая мелодия Востока. Орнаменты ковров переплетены так, что напоминают вязь древних изречений на полузабытом языке. Вглядываешься в ритм чередований, складываешь черточки, кубики и пятна в буквы, буквы - в слова, а фразы нет, смысл ускользает и погружаешься то ли в прошлое, то ли улетаешь в будущее - уходишь из пространства во Время, Великое Вечное Время...

Яркий, буйный мир тропических красок полыхал на полотнах в другом эмпориуме. Батик - раскрашенные ткани - в рамках и без с простыми узорами и вольными орнаментами, а чаще с желто-, красно-, бирюзовокожими богами в серебре и золоте. Особенно понравилась нам пурпурная полногубая танцовщица с лукавым изгибом бедра, тонкой талией и высокой грудью. Цена этого батика в крошах - почти никакая, хотя настоящей цены ей нет - душа танцует при одном взгляде на картинку. Она и сейчас висит в нашей спальне, и жарко от нее становится даже русской зимой.

Нельзя назвать магазином или даже эмпориумом следующий... музей. Он был набит скульптурами, как запасник Эрмитажа. Те же танцовщицы, медные и бронзовые, с лукавым изгибом бедер; круглый обод колесницы-солнца, в котором сидит многорукое божество; человек-слоненок Ганеш, отдыхающий мирно и положивший хобот на круглый животик, сбоку к нему подкрадывается мышь, которых панически боятся слоны, и ясно себе представляешь, сколько же будет сейчас трубного рева и тяжелого топота, когда Ганеш обнаружит маленького, как Мики Маус, зверька. Здесь же и прямоспинные луноликие медные Будды, покойно положившие руки на скрещенные ровным пьедесталом ноги, и инкрустированные белой, как эмаль, костью, столики красного дерева.

– Ты посмотри какая прелесть!
– прибежала ко мне Алена.

Она держала в руках пузатого совершенно лысого толстяка, который зашелся в белозубом хохоте с трудом подняв голову над сросшейся в единый бугор со спиной шеей и задрав руки, от чего даже слегка приподнялся вверх его огромный живот. Толстяк был покрыт темновишневой гладкой кожей полированного красного дерева.

– Кто это?
– спросил я у хозяина.

– Хэппи-мен, сэр.

– Счастливый человек, - пояснил я Ленке.

– Он приносит счастье, сэр, если пальцем потереть ему живот.

– Давай его купим в пару к нашей плясунье, - сказала Алена, и глаза ее сияли от радости.

Дома мы повесили на стенку батик, поставили на тумбочку хэппи-мена, и скрасилась унылость пространства и в иной цвет окрасилось время нашего пребывания на чужбине. Хэппи-мен начал действовать - Ганеш передал первое письмо от отца, первая весточка из Союза, заброшенная по пути мистером Веховым, как объяснил Ганеш. Отец писал, что все живы-здоровы и, очевидно, не зная, что еще добавить, осведомлялся про погоду, про то, как мы живем, и спрашивал, ходим ли мы в театр. Почему он решил, что в тропиках может быть театр с пьесами Чехова и Шекспира, непонятно, но это позабавило нас, потому что окружающее и впрямь напоминало нам не реальную жизнь, а яркое театральное действие.

Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что, говорится в русской сказке. После посещения эмпориумов мы знали куда идти, если тоска на сердце, если есть потребность встречи с нежданным чудом, которое останется у тебя в доме и будет напоминать, вызывать каждый раз то же чувство очищения красотой, созданной руками человеческими, высокой душой и талантом.

И не надо забывать потереть живот Хэппи-мену.

Глава двадцатая

Молись, не молись богам, своим или чужим, хоть насквозь протри пальцем пузо Хэппи-мена, неминуемое случится. Как всегда неожиданно, как всегда на ровном месте.

Ровным местом оказался перекресток. Залитый ярким солнцем, пустой, словно сегодня не обычный день недели, а воскресный полдень, перекресток находился вдали от главной магистрали.

Ганеш, когда сидел за рулем, всегда выбирал тихие улицы. Вот и в этот день он развернулся, чтобы выехать в переулок, ведущий домой, но притормозил, пропуская невесть откуда взявшегося велосипедиста. Тот, осознав, что его проезда с уважением ожидает машина иностранной марки, выпрямил спину, сдвинул брови и уже степенно, не торопясь, пересекал нам путь.

Краем глаза я видел, что в конце улицы показался мотороллер, или скутер по-местному. Мы стояли поперек траектории его движения, но расстояние было столь велико, что поводов для беспокойства не было никаких.

Очевидно, и владелец мотороллера видел всю ситуацию и рассчитал, что, пока он доедет до нас, велосипедист и мы освободим перекресток. Потеряв интерес к происходящему впереди, скутерист, по присущей всем местным водителям привычке, стал смотреть перпендикулярно в сторону, потому что в его воображении перед ним простиралось пространство, органически сливавшееся в его голове с пустотой, несправедливо занявшей то место, где положено быть мозгам.