Шрифт:
– Не ведаю, государь!
– Хочу тебе отдых дать от пушечных дел!
Ордынцев покраснел:
– Али не угодил, государь? Худо работаю?
– Работаешь хорошо и, знаю, выучил способных помощников. Одного из них, по твоему выбору, и поставим на твое место. А тебе иная забота: станешь у меня ведать строительством собора. Дело вельми большое...
– Неужто другой на это не найдется?
– огорченно спросил Федор Григорьевич.
– Охотников много, да руки у них липкие, - зло ответил царь.
– А твою честность я знаю. Сам не будешь воровать и другим не дашь.
– Трудная задача, государь...
– Знаю, что трудная, но ты старайся. И помни, Григорьевич: я тебя с Пушечного снимаю на время. Казань мы великими трудами и кровью повоевали. Думаешь, всё?
– Иван значительно поднял палец.
– Ныне главное зачнется! Западу ли по душе, что Россия возвышается, что становится твердой ногой на доселе отторгнутых у нее землях? Говорю тебе: поднимутся на нас и поляки, и ливонские рыцари, и свей, и немцы - все дорогие соседушки... И надобно их встретить достойно! А посему про пушки забывать не будем!
– Дозволь, государь, слово молвить. Строительство - дело великое, и я за него берусь. Но ты уж разреши мне и на Пушечный заглядывать, чтобы там дело не разладилось...
– Вот это твое прошение мне по душе! Вижу, верный ты слуга и нелицемерно о государственном деле печешься. И быть по сему!
Ордынцеву пришлось взяться за новое дело.
Царская грамота приказывала разыскать по ближним посадам и уездам все сараи и печи, где выделывался кирпич и где обжигалась известь. Приказано было записать их на царское имя, починить и заново покрыть. Повелевалось строить новые печи и сараи, заготовлять лес и дрова, ломать известковый и бутовый камень.
Всеми этими хозяйственными делами должен был ведать окольничий Федор Григорьевич. Он же отвечал за царскую казну, отпущенную для стройки. Но так как одному человеку невозможно было справиться с таким громадным делом, то в помощь Ордынцеву было выбрано из московских посадских людей десять целовальников.
Эти целовальники должны были ведать денежными расходами по разным статьям, записывать расходы в книги и скреплять собственноручной подписью. Для рассылки по мелким поручениям приставили двадцать детей боярских.
На Ордынцева возлагалась нелегкая задача: смотреть за целовальниками и детьми боярскими, чтобы они не расхищали казенное добро, не брали посулов и приношений.
Тому, кто будет расточать строительные материалы, посулы брать и работать нечестно, царский указ грозил смертной казнью.
Читая и перечитывая указ, Ордынцев вздыхал:
– Трудно! Ах, трудно!
Собрав целовальников, присланных из Дворцового приказа, Ордынцев сурово внушал им:
– Коли вы, презрев страх божий и уставы государственные, заворуетесь злокозненно, за то вам, татям, нещадное будет мучительство!..
Староста целовальников - большеголовый, большебородый Бажен Пущин скромно улыбнулся:
– Будь покоен, государь боярин, мы завсегда господа бога помним!
Но по искоркам, мелькавшим в плутоватых глазах Бажена, Ордынцев решил:
"Заворуются, негодники!"
Однако делать было нечего, приходилось распределять обязанности между целовальниками. Одного посылал на каменоломни, другого - приводить в порядок кирпичное дело, третьему поручалось наблюдать за валкой леса. Надо было также следить за сплавом запасов по Москве-реке, принимать материалы на месте, строить склады на берегу, возводить бараки для строителей Покровского собора.
По городам были разосланы указы:
"А какие в городах и волостях сидят наместники и волостели, и тем касающиеся стройки приказы окольничего Ордынцева исполнять..."
Но дальше опять строго напоминалось:
"Аще кто из строителей либо целовальников учнет воровать, и тех сужу я, царь и великий государь всея Руси..."
Суеты хватало Ордынцеву по горло. Всех надо было проверить, за всеми следить. Целовальники на купленное доставляли счета от купцов. Однако и на купцов полагаться не приходилось. О них недаром сложилось присловье: "Купец, что стрелец, промашки не даст!"
Ордынцев потерял покой, похудел; а впереди еще много трудов, целые годы... Федор Григорьевич с грустью вспоминал Пушечный двор, где хотя и много было работы, да вся под рукой. А теперь и на Пушечный почти не удавалось заглядывать.
Глава IX
ИЗ ПЕРЕПИСКИ ГАНСА ФРИДМАНА
"Высокородному господину придворному архитектору
Отто Фогелю.
Любезный и почтенный друг!
Не больше шести месяцев прошло, как мы виделись в Дрездене, и вот я, небезызвестный тебе саксонский архитектор Ганс Фридман, успел совершить далекое и опасное путешествие в Московию и пишу из столицы этого северного государства.