– Послушайте, дети подземелья, – заговорил Инженер пренеприятнейшим голосом, – ваши оперные сцены разыгрывайте без меня. У меня всего пятнадцать минут. Вряд ли будет полезно для дела, если облава выловит в тепловой яме вместе с урками и проститутками помощника главного механика Нагаевского порта. Давайте к делу. Итак, мы установили, что после выгрузки этапа команда «Феликса» начинает жрать спирт и бдительность на борту значительно слабеет. Вопрос стоит так: брать пароход с пирса или проникнуть на борт и взять его уже в море? Между прочим, вы уверены, что пацан спит?

– Кемарит свежачок. – Ленка погладила Толю по волосам.

Я спал или не спал, но что-то видел, во сне ли, наяву ли, в будущем или в прошлом. Я где-то стоял, куда-то бежал, на чем-то ехал, зачем-то лежал под стеклянной стеной, за которой группа страшных людей замышляла дерзкий захват теплохода «Дзержинский» для бегства в Америку.

Я оглянулся в тоске на свою родину и увидел выжженный солнцем асфальтовый двор и белую стену, вдоль которой шла рыжеволосая женщина в ярчайшем сарафане. А я стоял в тени мелколистой акации и чувствовал, как рядом шлепает о бетонную набережную усталое море. Море устало от набегов на берег, а кипарисы устали от фотосинтеза и еле шевелили усталыми верхушками. Я никогда прежде здесь не был, но знал, что это моя усталая родина. Все вокруг устало, и только лишь эта женщина была бодра и шла быстро по раскаленному асфальту, небрежно отмахивая на ходу тяжелые рыже-пегие волосы и выбрасывая из босоножек мелкие камушки и морща нос и улыбаясь с вызовом, с дерзостью, с хулиганством кому-то невидимому; как будто бы мне, как будто бы Алиса…

Когда-нибудь мне будет сниться ее бедро под моей рукой. Выясняется, что зековоз с гордым именем рыцаря революции был раньше голландским кабелеукладчиком и мирно себе укладывал кабель в Атлантику, покуда наши братья по классу, германские наци, не взяли его в плен. Потом уже Черчилль или Трумен, а может быть, маршал Бадольо подарили его как военный трофей нашему рыжему таракану в обмен на табун донских скакунов. Ну, а у тараканища главная забота – зеки: голландец-кабелеукладчик стал польским выродком-зековозом.

Во сне, или на шахматной доске, или на песчанных откосах детства среди сосновых лесов, так нежно освещенных тихой зарей, а может быть, и в сыром папоротнике, в кротовых норках передо мной открылся весь план заговорщиков, врагов родины, народа и УСВИТЛа.

У них есть оружие. Они пустят его в ход. Мирные, ничего не подозревающие вохровцы попадут вместо любимого Ванинского порта в Иокогаму или Сан-Франциско, и там, вместо родных покорных зеков, их будут ждать агрессивная военщина, дурманная кока-кола, жвачка-отрава и шумовая музыка джаз.

Я не поеду. С родиной очень много связано. Больше, чем вы думаете, капитан Чепцов. Именно Родина в лице двух старух, одной рязанской, другой вятской, стояла на крыльце в июльскую ночь 37-го года и выла в голос, глядя, как чекисточка-комсомолочка запихивала в зашторенную «эмку» меня, то есть пятилетнего последыша врагов моей Родины, то есть моих родителей. Конечно, конечно, капитан, зашторенная «эмка» – это тоже моя Родина!

Родина скреблась голыми сучьями в окна детприемника. О какое серое, какое сырое небо у моей Родины!

Она проводит медосмотры в военкомате. Встань спиной! Нагнись! Натужься! Моя Родина не любит, когда из заднего прохода выскакивает шишка. Она, как и всякая блядь, любит молодых солдат без геморроя.

Когда-нибудь таинственной ночью я лягу с моей Родиной в постель, и проведу рукой по изгибу ее бедра, и положу ладони на ее груди, а она притронется своим животом к моему животу и будет шептать, что любит, и будет просить взаимности.

Вместе с Родиной мы отметим двадцатилетие жизни, тридцатилетие жизни… Она позовет меня в свои ночные скверные и прекрасные города, в оскверненную ею самой столицу, она насвистит мне в уши мотив тоски по иным странам. Пьяное космическое небо, история виселиц, барабанного боя, моя еврейская Россия, мой картонный, фанерный, кумачовый социализм, такой родной и такой тошнотворный. Моя Родина решила захватить свой собственный плавучий кусок, голландский кабелепрокладчик, зековоз «Феликс». Наследники Родины, беглецы, дезертиры, свободные люди, чефиристы, потомки Пугачева, русские ковбои замыслили дерзновенное!

Моя Родина не дерзновенна. Она хоть и жестока, но смиренна. Она дышит через рот, у нее аденоиды, заложенные сталинизмом ноздри, на ее прекрасном, как купола Троицкой лавры, лбу имеются прыщи. Моя Родина схватится на палубе в смертельной борьбе. Моя Родина хочет удрать от себя в Америку.

Я не хочу удирать! Я поворачиваюсь с боку на бок – из прошлого в будущее. Не увозите, не увозите, не увозите меня в Америку!

Толя проснулся, когда лица его коснулся луч утреннего солнца. Луч пришел сверху, из люка, и в нем теперь мирно плавали пылинки, как будто дело было на даче. Вместе с лучом в Толино сознание проник мирный утренний разговор.

– Говорят, Сталин решил продать Колыму Авереллу Гарриману, – сказал где-то поблизости голос Пантагрюэля.

– С людьми или без? – очень живо поинтересовался другой голос, возможно, вечного соперника, Николая Селедкина.

– Факт – с людьми. Так что дави вшей, Николай. Вшивых в Америке жгут электричеством.

– На знаменах Джефферсона и Линкольна записана Декларация прав человека! – торжественно, но не очень серьезно проговорил где-то Профессор.

– Человека, а не зека! – вставила Ленка Перцовка. – Проститутки и в Америке будут людьми, а вот дрочилы пойдут на навоз.