ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

– Ладно, поговорю с ним, когда вернусь.- Руалнир был недоволен, но старался этого не показывать. Да мало ли из-за чего принцу не удалось приехать в Гардгэн, чтобы попрощаться с отцом. Ничего страшного. Армахог, верховный главнокомандующий армии Ашэдгуна (иными словами старэгх), отрывисто кивнул, не отводя глаз от занавесей на окне. Армахогу было неловко. Он знал, что Руалнир расстроен поступком сына, но ничем помочь правителю не мог. Оба они чувствовали неловкость ситуации, но не говорили об этом. Настоящим мужчинам не нужны слова, которые суть форма. Женщины предпочитают играть формами, мужчины умеют молчать о содержании. - Пора, - вздохнул Пресветлый. Все было готово, и он отправился бы в Хуминдар часом раньше, но тянул время и надеялся: а вдруг сын просто опаздывает. Дальше ждать не имело смысла. И так понятно: Талигхилл не приедет. Жаль, конечно, но - ничего страшного. - Съезди в усадьбу и передай ему письмо, - напомнил Руалнир. Армахог заверил Пресветлого, что обязательно передаст. Сегодня же отправится. Правитель рассеянно кивнул - мысли его уже были далеко отсюда. Пресветлый и старэгх вышли из комнаты и спустились по широким ступенькам во двор, где недовольно взмахивали хвостами заждавшиеся кони и отирали пот люди. К Руалниру подвели жеребца, Пресветлый вскочил в седло и оглядел процессию. - В путь!
– скомандовал он зычным голосом. Процессия зашевелилась, постепенно выползла из дворцового дворика и устремилась к парадным воротам. Те с легким, еле слышным скрипом распахнулись, и делегация Ашэдгуна выехала на улицы столицы. Этого Армахог уже не видел. Он велел конюху седлать жеребца и отошел в сторонку, чтобы не стоять на пути у снующих туда-сюда слуг. Этот пожилой вояка с длинными обвислыми усами и копной рыжих, как грива матерого льва, волос когда-то начинал службу в войске простым пехотинцем и помнил, что жизнь простолюдина достаточно тяжела. Он достиг своего нынешнего положения в государстве собственными силами и поэтому знал цену куску хлеба и мягкой постели, знал даже в большей степени, чем некоторые из придворных финансистов. А еще Армахог знал, что на душе у него сейчас неспокойно. Ему не нравилось то, что Руалнир должен ехать к новому правителю Хуминдара, о котором, к удивлению, ничего толком не известно. Все ашэдгунские осведомители как-то в одночасье заболели или пропали, а официальных данных было слишком мало. Слишком мало! Армахог неодобрительно покачал головой, вспоминая о поступке наследного принца. Старэгх не сомневался: неотложных дел у Талигхилла на сегодня не было. В чем же тогда причина его отсутствия? Конюх подвел взнузданного и оседланного жеребца, Армахог кивком поблагодарил и вставил ногу в стремя. /смещение во времени и в пространстве, оно бьет по глазам и выжигает на сетчатке прямые параллельные линии - рисунок фантастического пера/ После завтрака Талигхилл снова сел играть. Раф-аль-Мон сегодня выглядел воодушевленным, он несколько раз взмахивал руками и увлеченно принимался что-то объяснять, но потом ловил удивленный взгляд принца и останавливался. Пресветлый, наоборот,- чувствовал себя мерзко, но не понимал, что же стало причиной подобного настроения. Они закончили партию, и Талигхилл, разумеется, проиграл. Глупо было ожидать чего-либо другого, ведь так? Старик задумчиво пожевал губами, повертел в руках фигурку латника с воздетым кверху мечом и спросил: - Знаете, господин, в чем ваша ошибка? - Нет, - покачал головой Талигхилл.
– Но буду весьма признателен, если ты объяснишь мне. - Вне всякого сомнения, - пробормотал торговец, - вне всякого сомнения. Потом он вздрогнул, словно вспомнил, где находится и с кем разговаривает. - Вы, господин, - пояснил старик, - дорожите каждым своим воином, печетесь о части, а в результате теряете целое.
– И Раф-аль-Мон схематически показал, как шел бой и в какие моменты принц поступил так, как поступать не следовало. - Теперь понимаете? Талигхилл кивнул, хотя совсем не был в этом уверен. Махтас оказался более сложной игрой, чем представлялось на первый взгляд, но и более интересной. - Еще партию? - Как будет угодно Пресветлому, - поклонился старик. Вторую схватку Талигхилл проиграл значительно быстрее и с меньшими потерями со стороны противника. - Еще? Раф-аль-Мон сокрушенно прицокнул языком: - Я очень сожалею, но неотложные дела вынуждают меня отказаться. Если будет угодно Пресветлому, я вернусь несколько дней спустя, дабы продолжить обучение, но сегодня обстоятельства заставляют меня покинуть вас. Раздраженным взмахом руки принц отпустил торговца. Потом, когда тот был уже у самой двери, неожиданная мысль пришла в голову Талигхиллу. - Скажи, а откуда у тебя эта игра? - Мне очень жаль, мой принц, но я не имею права говорить об этом, дрогнувшим голосом сказал торговец.
– Позвольте мне не отвечать вам. - Ступай. Все равно ведь не ответил бы. В лучшем случае солгал бы. Талигхилл отхлебнул из стакана и принялся расставлять на игровом поле фигурки, чтобы начать новую партию - с самим собой. В это время рядом возник Домаб. Он неодобрительно покосился в сторону махтаса и подчеркнуто холодным тоном сообщил: - К вам Армахог, Пресветлый. С письмом от вашего отца. - Пускай войдет, - велел Талигхилл, не отрываясь от своего занятия.
– И справься, обедал ли он. Если нет - пускай накроют стол на двоих. - А если да, господин? - А если да, тогда принесут что-нибудь легкое на веранду. Тоже на двоих. И кстати, пускай выпустят Раф-аль-Мона, со слугами и с распиской на получение денег за махтас. - Как будет угодно Пресветлому. Так бы и запустил чем-нибудь тяжелым в эту морду! Как же он надоел мне со своими вечными заботами! Армахог вошел на веранду, звякая шпорами, и встал неподалеку от принца, вытянувшись и ожидая, пока на него обратят внимание. То, что старэгх позволял себе в беседе с правителем, того он не позволял при встречах с принцем. Талигхилл умел быть заносчивым и жестоким, словно вознамерился доказать всему миру, что он - наследный принц. Ему невдомек, что и так все об этом знают, даже чересчур хорошо. Поставив очередного латника на надлежащую клеточку, Пресветлый обернулся и жестом пригласил Армахога садиться. - Домаб сказал, вы с письмом от отца, - заметил он. - Да, Пресветлый, - подтвердил старэгх.
– Правитель был очень... удивлен тем, что вы не приехали попрощаться с ним. Он ждал вас целый час сверх срока, а не дождавшись, попросил передать это письмо. - Благодарю вас, Армахог.- Порази меня молния, если я стану оправдываться перед ним.
– Ну-ка, ну-ка. Талигхилл принял от старэгха запечатанный пергаментный листок, сорвал сургуч и развернул послание. На миг оторвавшись от чтения, он поднял кверху правую бровь: - Кстати, ты не голоден? - Нет, Пресветлый. Благодарю вас, но я сегодня уже завтракал. - Ну что ж, как знаете.- Принц снова вернулся к прерванному чтению. В письме отец был довольно сдержан. Он просил Талигхилла на время отсутствия правителя переехать во дворец. Странно, ведь мы уже говорили об этом и решили, что такие меры не понадобятся. Харлин справился бы со всем сам, а наиболее важные вопросы посылал на рассмотрение мне сюда. Еще отец писал о всяких мелочах, но в общем был краток. Талигхилл отложил письмо и недовольно покачал головой. Он не хотел переезжать в Гардгэн - там было еще жарче и противнее, чем в усадьбе. И потом - игра... - Да, Армахог...
– небрежно произнес принц, - если вы не голодны и не торопитесь, может быть, сразитесь со мной пару раз в махтас? Старэгх неодобрительно покосился на игровое поле, но смолчал. Он догадывался, что не позволило наследнику приехать во дворец, чтобы попрощаться с отцом. И это ему не нравилось. - Почту за честь, Пресветлый. - В таком случае я познакомлю вас с правилами, - с облегчением в голосе вымолвил Талигхилл. Его совсем не прельщала перспектива играть в одиночку, а случай сам предоставил партнера. Старэгх - кто еще более подходит для того, чтобы оттачивать мастерство игры? Принц стал объяснять. /еще одно смещение - неожиданное, как вспышка молнии/ В усадьбу Пресветлых Раф-аль-Мон приехал в карете. Здесь и сейчас кареты были не в моде, но ему больше нравились они, нежели паланкины. Кроме прочего, передвижение в экипаже отнимало меньше времени, а иногда это могло сыграть решающую роль. Как, например, в данном случае. Раф-аль-Мон ждал, устроившись на мягком сиденье, пока его слуги запрягали коней, и в очередной раз перечитывал расписку. Сумма, указанная в ней, должна была изрядно удивить придворного казначея. Не исключено, что она удивит некоторое время спустя и самого принца. Но к тому времени Раф-аль-Мон планировал оказаться далеко от Гардгэна. Да и не будет тогда у Талигхилла времени, чтобы разыскивать старого торговца,- другие заботы лягут на пресветлое чело. Раф-аль-Мон выглянул в окошечко кареты и скрипучим голосом окликнул слуг: - Поживее, поживее, сожри вас демон! Главный из них, сухощавый Джулах, торопливо подошел и отвесил земной поклон: - Все готово, господин. - Тогда чего же вы ждете, бездари? В путь! Немедленно в путь, - велел торговец, захлопывая окошечко перед самым носом слуги. Карета покачнулась и тронулась с места. Выехала из конюшни, прогремела по мощеной дорожке, ведущей к главным воротам усадьбы, миновала их и запылила по тракту. Домаб, наблюдавший за отбытием торговца и слышавший его последние слова, недовольно дернул головой: "Интересно, куда он так торопится?" Нужно было бы, конечно, рассказать об увиденном принцу, но тот ведь не послушает. Талигхиллу словно вожжа под хвост попала. Домаб попытался убедить себя, что слишком уж рьяно заботится о том, что не входит в его компетенцию, но убедить себя не удалось. Холодно. /снова смещение/ Карета Раф-аль-Мона въехала в столицу и направилась прямиком ко дворцу Пресветлых. Задремавший во время пути торговец проснулся, стоило только колесам начать подпрыгивать на булыжнике мостовой. Выругавшись вполголоса и потирая ушибленное плечо, старик уселся поудобнее и выглянул в окошко. Экипаж подкатил к высокой каменной стене, опоясывающей холм, на котором был построен дворец Пресветлых. Широкая мощеная дорога уходила за массивные двустворчатые ворота. Над ними, на стене, возвышались караульные будки, так искусно оформленные снаружи, что несведущему человеку казались лишь украшениями стены. Но Раф-аль-Мон знал, что за узорами и лепниной скрываются лучники, готовые при необходимости поразить цель размером с ноготь мизинца. Сейчас эти лучники, вне сомнения, наблюдали за экипажем. Джулах соскочил со скамеечки позади кареты и подошел к воротам: - Многоуважаемый Раф-аль-Мон просит аудиенции у Харлина, дворцового казначея. Ничто не свидетельствовало о том, что слова Джулаха были услышаны, но ворота начали открываться. Карета въехала во двор и остановилась перед двумя стражниками, взявшими лошадей под уздцы. Возница отложил кнут и покорно спустился вниз. То же делали и остальные слуги - кто слезал, как Джулах, со скамеечки позади кареты, кто спешивался и придерживал фыркающих коней. Джулах с поклоном открыл дверцу, и Раф-аль-Мон ступил на камни внутреннего дворика, щурясь от послеполуденного солнца, бившего в глаза особенно ярко. Он осмотрелся и сделал знак стражнику, который, видимо, был за главного. - Мне нужно увидеться с господином Харлином, - произнес торговец голосом, не допускавшим каких-либо возражений. - О вас доложат, господин, - невозмутимо ответил стражник, передавая поводья подоспевшему конюшему.
– Прикажете выпрячь коней? - Нет, - угрожающее проскрипел Раф-аль-Мон.
– Прикажу провести меня к господину дворцовому казначею. У меня нет времени - я слишком тороплюсь, чтобы... - И тем не менее вам придется подождать, - оборвал его стражник.
– Не я писал эти правила, господин. И они одинаковы для всех. Торговец недовольно покачал головой и вернулся в карету, проклиная все на свете. Он не любил задержек, подобных этой. После ожидания, показавшегося старику невыносимо и неоправданно долгим, явился слуга - он передал соизволение господина дворцового казначея на то, чтобы допустить к нему гостя. Раф-аль-Мон снова выбрался из кареты и зашагал во дворец, сопровождаемый двумя стражниками. Во дворике к тому моменту их набралось достаточно, чтобы сдержать атаку много большего количества людей, чем было слуг у торговца. Торговец не мог не отдать должное профессиональному уровню охраны дворца. Это, впрочем, не уменьшило его раздражения. Раф-аль-Мон вышагивал по разноцветным плиткам пола, словно охваченный похотью журавль, высоко вздымая длинные ноги и покачиваясь всем телом. Старик знал, что со стороны это выглядит не лучшим образом, но ничего не мог с собой поделать. Он нервничал... потому что он нервничал. Харлин сидел в большой комнате, заполненной столами и людьми; люди постоянно что-то говорили, перелистывали или писали. Над их головами, словно невидимое облако, висело ровное гудение осиного гнезда. И Раф-аль-Мон сейчас сунул в это гнездо свою руку. Дворцовый казначей был невысоким пожилым человеком с намечавшейся лысиной и прочерками седины - отметинами, которые оставил на нем возраст. Одевался Харлин неброско, но удобно: одеяние не стесняло движений, хотя и не спасало от жары, которая царила в эти дни повсюду. Пот, выступавший время от времени на испещренном морщинами лбу, дворцовый казначей вытирал шелковым платком без узоров и надписей. На вошедшего торговца сперва никто не обратил внимание, и, лишь когда один из сопровождавших его стражников подошел к Харлину и что-то прошептал на ухо, дворцовый казначей оторвался от бумаг и направился к визитеру. При этом с лица его ни на миг не сходила усталая озабоченность. На Раф-аль-Мона Харлину явно было наплевать, и только необходимость (а скорее всего - отсутствие весомых причин для отказа) вынуждала его принять торговца. - Приветствую вас, - холодно бросил казначей, вперив свой тяжелый взгляд в старика.
– Мне сказали, вы желаете говорить со мной. Раф-аль-Мон неопределенно кивнул и протянул Харлину расписку принца: "Подателю сего..." Говорить мне с тобой не очень-то и надо... Дворцовый казначей пробежал глазами листок, потом поднял взгляд и внимательно изучил лицо Раф-аль-Мона. А после этого снова уткнулся в расписку, но читал на сей раз уже не спеша, приглядываясь к каждой закорючке, к каждой черточке. Торговец буквально слышал, как поскрипывают, ворочаясь, мозги под этим лысеющим черепом, выискивая лазейку - как бы выкрутиться и не выплачивать всю сумму. - Ну что же, - кашлянул в конце концов Харлин, опуская руку с распиской, но не торопясь возвращать листок Раф-аль-Мону, - ну что же... Когда вы желаете получить означенную сумму? Старик улыбнулся - чуть-чуть, одними уголками губ: - Сегодня. Сейчас, если точнее. Дворцовый казначей снова кашлянул и потянулся за носовым платком. Промокнув лысину, он недоверчиво покачал головой и поднял было руку, чтобы еще раз перечитать расписку, но одернул себя. - Сегодня? Но у нас сейчас нет такой суммы наличностью, господин Раф-аль-Мон. Старик снова улыбнулся - он знал, чего стоила казначею эта учтивость. - Ничего, господин Харлин, я готов принять означенную выше сумму драгоценными камнями. Думаю, так будет удобнее всем нам. Казначей закашлялся и потянулся к платку, чтобы промокнуть выступивший пот. - Как вам будет угодно, - ответил он наконец, преодолевая сильное желание пинками выгнать старикашку вон.
– Только вы, надеюсь, понимаете, что получите на руки сумму меньшую, чем та, что указана в расписке? Раф-аль-Мон вежливо изогнул левую бровь: - Почему же? - Налоги и все такое, - неопределенно махнул рукой Харлин.
– Но если вы желаете опротестовать подобный подход, мы готовы принять ваш протест на рассмотрение. Правда, это займет несколько дней.
– (За которые казначей сумеет встретиться с принцем и выяснить, за что этому старикашке выдана такая расписка.) - Нет, господин Харлин, - натянуто улыбнулся Раф-аль-Мон.
– Я не желаю опротестовывать подобный подход. Я желаю получить означенную в расписке сумму. - С вычетом налогов? - Да, с вычетом налогов. Пауза. - Прошу вас, следуйте за мной. Не выпуская из рук расписки, Харлин стремительно вышел из комнаты. Торговец поспешил за ним, мысленно потирая руки: "Удалось!" Они, словно два правительственных скорохода, промчались по коридорам дворца, вспугивая слуг и служанок, потом стали спускаться по витой лестнице вниз, к сокровищнице Пресветлых. Раф-аль-Мон к этому времени уже задыхался и проклинал резвость казначея; тот чувствовал себя не лучше. Сзади бряцали оружием и доспехами стражники: но не отставали ни на шаг. В конце концов дворцовый казначей остановился перед небольшой дверью, рядом с которой застыли бдящие воины. Ключиком, висевшим на шее, Харлин отпер дверь, провернул несколько раз большое колесо, выпиравшее из стены справа от входа, и лишь после этого нажал на створку, отодвигая ее в сторону. Казначей, а за ним и торговец со стражниками вошли в сокровищницу. Она оказалась не такой большой, как привыкли расписывать сокровищницы досужие сплетники. И содержимое ее не было разбросано по всему полу в изящном беспорядке. Скорее сокровищница напоминала кладовую бережливой хозяйки - и одновременно закрома деревенской колдуньи. К стенам ее было пристроено огромное количество широких полок с невысокой оградой по краю, чтобы содержимое случайно не скатилось на пол. В качестве содержимого здесь были представлены все мыслимые драгоценные камни мира, а также золотые и серебряные слитки; предметы искусства, изготовленные из благородных материалов; жемчужины и многое другое. Каждый предмет имел бирочку, на которой указывалась его стоимость, время и источник поступления и тому подобные важные сведения. Драгоценные камни и монеты лежали в специальных пакетиках, тщательно взвешенные и оцененные; к пакетикам также были пришиты бирочки. Раф-аль-Мон поневоле восхитился хозяйством дворцового казначея. Что не мешало торговцу чувствовать к Харлину одновременно и неприязнь. В особенности эта неприязнь усилилась, когда старик получил требуемую сумму (уже с вычетом "налогов и прочего"). Он недовольно скривился, расписался в получении денег и поспешил прочь из сокровищницы, прижимая к груди несколько мешочков. Стражники бесстрастно вышагивали позади, не вникая, куда направляется гость. В результате Раф-аль-Мон заблудился. Он раздраженно обернулся и велел одному из "болванов" провести его к выходу. Шагая по лабиринту коридоров, торговец полностью погрузился в свои размышления, поэтому изумленный возглас, раздавшийся, подобно весеннему грому, над самым ухом, заставил Раф-аль-Мона нервно вздрогнуть. Он чуть было не выронил мешочки и сердито обернулся, намереваясь высказать наглецу все, что думает по этому поводу. - Ты?!
– гневно повторили у него над ухом. Рядом с торговцем стоял старик, одетый в простой полотняный халат серого цвета и подпоясанный нарагом. Голова незнакомца напоминала череп, который обтянули загоревшей кожей; причем обтягивали тщательно и со вкусом. Светло-голубые глаза старика смотрели на Раф-аль-Мона с нескрываемым презрением, а правая рука угрожающе легла на рукоять метательного ножа. - Ты?! Два возгласа прогремели почти одновременно. - Что ты делаешь здесь, презренный сын проклятых родителей?
– свирепо спросил старик у торговца, но тот лишь осклабился в ответ. - Ступай куда шел, и не путайся у меня под ногами. Тебя это не касается. - Возможно, - процедил загорелый.
– Но если ты до сумерек, - он демонстративно взглянул в окно - там солнце цепляло одним краем за стену дворца, - если ты до сумерек не покинешь столицу, обещаю, твое тело завтра утром найдут в какой-нибудь сточной канаве. - Жрецы Ув-Дайгрэйса замарают себя подобным деянием?
– презрительно скривился Раф-аль-Мон. - Для этого всегда найдется кто-нибудь попроще, - ответил загорелый. Правда, узнай он, кого придется "обслуживать", пришлось бы платить больше - за грязь на руках. - Согласен, - кивнул торговец.
– Платить пришлось бы больше. Но не за грязь, а за риск. - Пшел!
– прорычал загорелый. Раф-аль-Мон хмыкнул и гордо зашагал дальше, сопровождаемый стражниками. Те за все время беседы не проронили ни слова, только прятали довольные улыбки в густых усах. Им тоже не нравился этот заносчивый старикашка, на их глазах нанесший урон сокровищнице Пресветлых,- так что они не спешили вмешиваться. Загорелый постоял, провожая Раф-аль-Мона насупленным взором, потом продолжил свой путь. Правда, теперь он немного изменил направление и шел к сокровищнице, чтобы переговорить с Харлином. Дворцовый казначей как раз запирал двери хранилища. При этом он несколько раз путался в количестве поворотов колеса, чего раньше с ним никогда не случалось. Расписка, по которой он выдал сегодня драгоценные камни, произвела на Харлина сильное впечатление, в особенности же то, что она была настоящей. Он не мог представить себе, что кто-нибудь в состоянии подделать подобный документ и явиться с намерением получить по нему деньги, но еще меньше дворцовый казначей мог представить, что наследный принц способен выдать такую расписку на самом деле. "Боги, да что же такое этот Раф-аль-Мон продал Пресветлому?!" - ошарашенно думал Харлин, запирая дверь сокровищницы. Наконец он справился с замками и, обернувшись, увидел Тиелига верховного жреца Бога Войны. Жрец застыл на последней ступеньке лестницы черно-серой фигурой и, сложа руки, наблюдал за действиями Харлина. Когда его заметили, Тиелиг приветственно кивнул казначею и сделал шаг навстречу: - Добрый день, Харлин. Да будут Боги милостивы к вам и вашему дому. - Добрый день, Тиелиг, - сдержанно ответил тот.
– К сожалению, ваше пожелание немного запоздало. - Боюсь, что так, - согласился жрец.
– По дороге сюда я встретил старика, который волочил в своих дрожащих лапах несколько мешочков с бирками сокровищницы. Но поскольку рядом с ним шагали стражники, я не стал останавливать его. Надеюсь, я не ошибся? - Нет, - покачал головой Харлин.
– Думаю, не ошиблись. Что привело вас ко мне в этот предзакатный час? Тиелиг развел руками: - Тот вопрос, который я уже успел задать. Что же за услуги Ашэдгуну оказал этот старик? - Не имею ни малейшего представления, - признался Харлин, промакивая лысину скомканным платком.
– Я получил расписку от принца и не имел ни малейших оснований не выплачивать денег. - Да?
– удивился Тиелиг.
– Странно, мне всегда казалось, что такой финансист, как вы, способен изобрести сотню-другую причин, если не найдет ни одной настоящей. Времена меняются. - Скорее уж меняюсь я, - пробормотал с ноткой горечи казначей. Проклятье! Хотел бы я знать... Он замолчал и растерянно уставился на загнутые носки своих туфель. - Думаю, завтра узнаете, - заметил Тиелиг.
– Завтра Талигхилл приедет в столицу. - С чего вы взяли? - Руалнир просил меня приглядывать за принцем и помочь в случае надобности. Он собирался говорить с ним лично, чтобы тот на время отсутствия правителя находился в городе, но наследник не приехал. А почти сразу же после отбытия Руалнира в усадьбу Пресветлых отправился Армахог с письмом к принцу. Думаю, завтра Талигхилла следует ждать во дворце. - Вы просто поразительно осведомлены, - слабо улыбнулся Харлин. Последние несколько часов вымотали его, в том числе и сумасшедший бег по коридорам. - Ничего поразительного, - пожал плечами Тиелиг.
– В конце концов, я верховный жрец Ув-Дайгрэйса. Он развернулся и стал подниматься по лестнице, а Харлин задумался. О том, почему жрец Бога Войны осведомлен о таких вещах, как переезд наследника в столицу. И еще о том, как Тиелиг станет " присматривать" за принцем, который на дух не переносит даже упоминаний о Богах. Так ни до чего и не додумавшись, дворцовый казначей отправился наверх, вслед за верховным жрецом. /смещение, неожиданное и яркое - как, впрочем, всегда/ В парке была глубокая ночь, о чем свидетельствовали хоры цикад и одноглазая луна, наблюдавшая за игрой. На веранде зажгли свечи, а на столике рядом с принцем и старэгхом поставили вазочки с фруктами и печеньем. Здесь же отдавали последнее тепло ночному воздуху чашки с чаем некогда горячие. Последняя атака захлебнулась. Талигхилл вывел резервы и добивал остатки Армахогова воинства. - Все, - неожиданно произнес тот, откидываясь в кресле и протягивая руку к остывшему чаю. - Что?
– не понял сначала Талигхилл. - Я проиграл, - ответил старэгх, топорща усы и отхлебывая из чашки. Разбит полностью, и армия восстановлению не подлежит. Поздравляю, Пресветлый. Принц не сдержался и довольно улыбнулся, надеясь, что пляшущие тени скроют его улыбку - слишком уж мальчишечьей она могла показаться. - Ну что ж...
– Он тоже потянулся за чашкой.
– А знаете, в чем ваша ошибка? - Нет, Пресветлый, не знаю, - покачал головой Армахог. Хотел было что-то добавить, но в последний момент все-таки промолчал. - Все дело в том, что вы...
– принц запнулся, подбирая слова, - вы дорожите каждым своим воином, печетесь о части, а в результате теряете целое. "Звучит как плохо заученная фраза", - почему-то подумалось Армахогу. Он развел руками: - Я поступаю так, как привык поступать в жизни. Талигхилл недовольно скривился, и на сей раз он не хотел, чтобы тени скрывали его мимику. - А махтас и есть одно из проявлений жизни, - заметил принц.
– Разве не так? - Как будет угодно Пресветлому, - поклонился Армахог.
– Уже поздно. Я могу идти? - Да, разумеется. Если желаете, вам постелят в гостевой, а нет - дадут эскорт до столицы. Но если останетесь, завтра отправимся вместе - я тоже еду в город. - Вряд ли мне потребуется эскорт, Пресветлый.- Старэгх отставил чашку с чаем и поднялся.
– Сомнительно, чтобы кто-нибудь решился напасть на меня, а если такое и произойдет - что же, в мире станет на несколько нечестивых душ меньше. Спокойной ночи. Принц проводил Армахога недовольным взглядом. Потом зевнул и потянулся за яблоком. Случайно заметил лист письма, которое привез днем старэгх. Отец уехал. Неожиданная тоска сдавила грудь так, что принц поперхнулся и с силой зашвырнул яблоко в темноту. Демоны! Что происходит?! Но он знал, что происходит. Вернее, догадывался. Догадывался, что это как-то связано с его снами, но думать об этом не желал. Все образуется. /Ты же знаешь, что это ложь./ Все образуется! Сны - чепуха! /Нет. И ты знаешь это./ Чепуха! Чушь! Это всего лишь сны. /У других людей это было бы всего лишь снами. Но не у тебя. Не у тебя.../ Трудно спорить с самим собой. Значительно проще пойти наверх, в спальню. Даже если ты знаешь, что там тебя ждут черные лепестки. /мелькание радужных перьев - смещение/ Армахог горячил коня и ругал себя за собственную глупость. Он вполне мог остаться ночевать в усадьбе. Но последние слова принца о том, что махтас это "одно из проявлений жизни", задели его сильнее, чем старэгх ожидал. Из-за этой проклятой игры наследник не приехал попрощаться с отцом. Из-за нее... Навстречу Армахогу из тьмы вылетела карета и, громыхая, пронеслась мимо. В приоткрытом окне на мгновение появилось лицо, и это лицо показалось старэгху знакомым. Тот старикашка, что встретился сегодня в усадьбе Пресветлых. Странные совпадения. Конь всхрапнул под ним, сетуя на свою нелегкую долю, но продолжал скакать в сторону Гардгэна. Армахог еще раз оглянулся, но карета уже исчезла в ночи, а гнаться за ней старэгху вовсе не улыбалось. Он дал коню шпор и покачал головой. Тяжелый день. Еще и проигрался в этот треклятый махтас. Где-то далеко впереди показались огоньки часовых на башнях города. Когда Армахог въехал на улицы Гардгэна, предварительно выругав нерадивых дежурных, что стояли на страже у ворот, он заметил несколько серых фигур, вышагивающих по мостовой. Но стоило ли чересчур удивляться тому, что в эту необычную ночь, завершавшую столь необычный день, жрецы Бога Войны Ув-Дайгрэйса не спят? Наверное, не стоило.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Я пошевелился, чувствуя, как болит затекшая шея. Да что там шея - все тело ныло, словно я просидел в кресле целый день. Странно, но в прошлый раз я таким разбитым себя не чувствовал. И в позапрошлый тоже. Наверное, тогда сказалось любопытство - все внимание было сосредоточено на том, что произошло, и о боли я совершенно забыл. А вот сегодня... Демоны! - Господа, - бесстрастным, как обычно, голосом Мугид привлек к себе наше внимание.
– Господа, боюсь, многим из вас сейчас нелегко. Не удивляйтесь. Нынче - почти полночь. Как я и предупреждал вас, это повествование заняло больше времени, чем предыдущие. Сие связано с тем, что я не имею права разрывать его, не завершив до конца тот фрагмент, которому вы внимаете. Постарайтесь размяться и отправляйтесь на второй этаж - там вас ждет ужин. "Академик" недовольно поднялся: - Скажите, господин Мугид, вы намереваетесь пересказать нам историю принца Талигхилла или же историю сражения в ущелье Крина? - Две этих истории слишком тесно переплетаются, господин Чрагэн, холодно ответил повествователь.
– Я понимаю, что вы все ожидали чего-то иного. Всего лишь иллюстраций к тому, о чем большинству из вас и так известно. Но если вы надеялись получить только это, тогда отсылаю вас к книгам. Здесь же вам предстоит встретиться с настоящей правдой о том, что происходило в те дни, и о том, что стало причиной случившегося. Подчеркну, настоящей правдой. Как уже говорилось, недовольные или же те, кто по различным причинам не способен внимать далее, вольны покинуть "Башню". Им возвратят деньги с вычетом стоимости тех дней, в течение которых они находились в гостинице. Он что-то сказал еще об ужине и о завтрашнем дне, но я прослушал. Меня занимали те слова, что касались ухода из "Башни". Глупо, конечно, но с другой стороны... Под боком ерзал от нетерпения Данкэн. Я свирепо взглянул на него, и журналист притих. Правда, ненадолго. И все равно косился на меня, как... Д-демоны, что могут подумать окружающие! Наконец Мугид закончил свою речь, и мы начали выбираться из повествовательной комнатки. Весьма, замечу, своевременно, так как некоторые уже столь откровенно поглядывали на выход, что оставалось только пустить слюну или облизнуться - тогда бы и идиот понял: сидящие здесь крайне голодны. Я, кстати, в этом плане не особенно отличался от других. Но стоило мне шагнуть на первую ступеньку лестницы - проклятый журналист уже сопел под боком и громко кашлял. Может, он и надеялся привлечь мое внимание, но оглядывались-то все остальные! А я, наоборот, старался не смотреть в его сторону и даже пошел быстрее. Данкэн не отставал. Я поискал глазами, с кем бы заговорить, но все, как на беду, либо беседовали, либо торопливо поднимались на второй этаж и рассаживались за накрытым столом. Оставалось лишь последовать их примеру. Я весьма удачно примостился между господином Чрагэном и толстухой с крашеными волосами, едва удержавшись, чтобы не показать язык растерявшемуся Данкэну. Тот тяжело вздохнул и с видом мученика уселся по другую сторону от "академика". Мы занялись едой, и на некоторое время в зале все разговоры прекратились - стоял только тихий, но различимый хруст и чавк. Даже с самых элегантных господ слетает тонкий налет хороших манер, когда их (господ, разумеется) продержат целый день голодными. Первым утолил голод Мугид. Другого я, признаться, и не ожидал. Он сообщил, что завтра всем нам предстоит не менее тяжелый день, и удалился. Я мысленно хмыкнул. - Спокойной ночи, Нулкэр, - произнес над моим ухом нежный голосок Карны. - Вижу, вы чему-то неописуемо рады. - А?
– не понял я.
– Что вы имеете в виду? - Не знаю. Просто вы так улыбаетесь. - Разумеется.- Я развел руками.
– Меня держали целый день голодного, а потом допустили до стола. Не плакать же мне. - Что же, приятного аппетита.- Она ушла. Я покачал головой и выругал себя: нужно держать собственные эмоции под более жестким контролем. Если и Мугид видел меня улыбающимся... Хотя... не приписываю ли я ему слишком уж большую проницательность? Да и потом, я ведь не завтра собираюсь это сделать. А, скажем, послезавтра. В конце концов, остановить он меня не сможет - уж я постараюсь, чтобы все выглядело правдоподобно... "Академик" тоже пожелал спокойной ночи и ушел. За столом стало свободнее, и проклятый журналист придвинулся поближе ко мне, отчаянно сверкая глазами. Я сдержался, но всерьез подумывал о том, чтобы заехать ему по наглой морде. Ну какого демона так на меня смотреть?! - Заткнитесь!
– велел я ему, стоило Данкэну только раскрыть рот.
– До тех пор, пока я не доем - не говорите ни слова. Он замер, боясь пошевелиться, кажется, даже задержал дыхание, но потом хрипло расхохотался и произнес: - Подайте мне, пожалуйста, вон тот салат. Наверное, я выглядел со стороны больным. Но салат подал. Проклятье! И что сие означает? Он преспокойно наложил себе грибов и чего-то еще, потом с благодарностью вернул тарелку мне. Я поставил ее на место и удивленно уставился на писаку: - Что все это значит? - Потом.- Он взмахнул вилкой.
– Дайте же поесть. - Немедленно прекратите паясничать и объяснитесь!
– прорычал я. К тому времени людей за столом уже не осталось, а слуги были слишком далеко... да и плевать я хотел на слуг. - А не пошли бы вы, - небрежно предложил Данкэн, ковыряясь в своей тарелке. Я, конечно, не пошел. Я смирился и стал жевать, дожидаясь, пока этот хлыщ соизволит заговорить. Держать новости в себе он долго не сможет; я же видел - его просто распирало от волнения. Наконец он завершил трапезу и повернулся ко мне. По лицу журналиста было видно, что он испытывает глубочайшее облегчение. - Не ожидали? - Да уж, меньше всего!
– свирепо ответствовал я.
– Ну и что сие значит? - Видимо, вы лишились своей... способности воздействовать на меня посредством голоса.- Данкэн развел руками.
– А я... я приобрел другую способность. - Какую же?
– Все внутри почему-то похолодело и сжалось. Он усмехнулся: - Не бойтесь, Нулкэр. Просто я могу видеть сквозь стены. - "Просто"!
– возмутился я.
– "Просто видеть сквозь стены"! Да вас подобными пустяками не удивишь, верно? - Оставьте этот тон!
– неожиданно твердым голосом велел мне Данкэн. Если вы думаете, что я нахожусь от счастья в краях Богов, то вы ошибаетесь. Это очень неудобно... иногда. Крайне трудно заснуть, знаете ли, когда одна из ваших стен... когда там вместо камня - пропасть. - Так вы обнаружили это не теперь?!
– воскликнул я.
– И молчали все это время?! - Я пытался вам объяснить, но вы же не давали мне и слова сказать! Следовало признать его правоту. - Простите, - промямлил я.
– Ну так что же вы намерены делать теперь с этим своим умением? - Не знаю.- Он усмехнулся: - Кажется, именно такой ответ вы давали мне не так давно. Тем более, - напряженно добавил журналист, - что я уже... я снова вижу все, как нормальный человек. - Д-демоны!
– прошептал я.
– Кажется, начинаю понимать... - Что? - Ничего, - ответил я, чувствуя, как все внутри обрывается. Вещие сны, видение сквозь стены, управление голосом... А если - убийство одним взглядом?..- Я внимательно посмотрел на него: - Послушайте, Данкэн. Вы никому не должны говорить об этом ни слова. Слышите? - Слышать-то я слышу, - проговорил он.
– Но почему? - Завтра, - пообещал я ему, - завтра все объясню. Если доберусь до библиотеки. И... - Да? - Будьте осторожны.- С этими словами я встал из-за стола и почти бегом отправился в свою комнату. Хотелось бы знать, кто следующий? И чем все это закончится? Работать было невозможно, но, пересиливая усталость и испуг, я сел за диктофон. Писать не стал, разделся и забрался под одеяла, предчувствуя, что не смогу заснуть. Но заснул.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Когда все собрались за завтраком, я прежде всего изучил лица внимающих. Но ничего не обнаружил. Только у Данкэна под глазами чернели круги видимо, ему плохо спалось этой ночью. После завтрака, спускаясь по лестнице, мы успели переброситься с ним парой фраз. - Ну что?
– спросил он, приглушая голос. - Пока ничего, - ответил я.
– А почему вы выглядите так, словно вам приснился дурной сон? - Демоны, это не мне приснился дурной сон!
– возмущенно прошептал журналист.
– Моя соседка всю ночь кричала, как будто к ней в постель забрались все мыши из "Башни". Впрочем, нет - думаю, даже в этом случае она не кричала бы так оглушительно. - Стены здесь толстые и звук пропускают плохо, - заметил я.
– Вы что, обрели способность слышать сквозь стены? - Да нет же. Я вам серьезно говорю, а вы не верите! Между прочим, ее с нами нет. - Кого? - Моей соседки. Может, помните, такая полная женщина с крашеными кудрявыми волосами? - Помню, - кивнул я.
– Ну и что... - Не имею ни малейшего представления, - предвосхитил мой вопрос Данкэн. По любому поводу - ни малейшего. Оставим это на потом, хорошо? Мы уже сидели в комнатке повествований. Я кивнул: - Хорошо, но только...

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

– Хорошо, но только позаботься о том, чтобы каждую фигурку запаковали отдельно.- Принц критически осмотрел слуг, которым предстояло этим заняться.
– Домаб, будь добр, проследи за этим лично. Все остальное, думаю, они соберут и без твоей помощи. Управитель низко поклонился, и вепри на его халате изогнулись, готовясь к прыжку. - Как прикажет Пресветлый. Талигхилл покинул веранду и направился в парк, дабы не путаться под ногами у слуг. Они готовились к переезду принца в Гардгэн, и сегодня с раннего утра весь дом был поставлен с ног на голову. А ночью Талигхиллу опять снились черные лепестки. Он догадывался, что это как-то связано с... Нет, думать о подобном было невозможно! Принц прошелся по мягким хрустящим дорожкам, наблюдая то там, то здесь всеобщее увядание. Воду в усадьбу возить слишком накладно - в тех количествах, которые требовались для поддержания жизни в засыхающих растениях. Поначалу все же пытались это делать, но потом перестали - когда поняли, что затея бессмысленна. Он спустился к пруду и снова присел на корточки, как делал это несколько дней назад, перед своей поездкой на рынок и покупкой махтаса. Как сделает это, наверное, еще не раз. Карпы тяжело ворочались где-то в центре пруда, порождая мощные волны. Пару раз квакнула лягушка, но потом замолчала, испугавшись собственного одиночества, и грустно плюхнулась в воду. Тоскливо. Талигхилла мучила необходимость вести себя с Домабом как с обычным слугой. Он слишком привык к другому, он считал управителя своим вторым отцом. Но тот не имеет никакого права вмешиваться в жизнь принца! Тем более с этими своими разговорами о Богах и вещих снах. Сны у Талигхилла, конечно, необычные - на то он и Пресветлый,- но уж никак не вещие. А то, что цветки сохнут и роняют на землю черные от солнца лепестки, - что тут особенного? /Но они липли к твоим туфлям./ Да! Потому что рано или поздно прольется дождь. Внутренний голос, преследовавший его последнее время, замолк. Карпы лениво шевелили плавниками и ждали, пока к ним сверху упадет муха. Желательно пожирнее. Вот одна упала - и спокойная вода пруда превратилась в дрожащее сумасшествие. Схватка за муху была отчаянной и безрассудной. Через несколько минут все успокоилось. Предмет сражения был всеми забыт и утерян. Лягушка, выбравшаяся к тому времени на одинокий лист кувшинки, задумчиво посмотрела на сучащую лапками муху и пошевелилась. Муха исчезла. Талигхилл мысленно поаплодировал лягушке и поднялся, чтобы идти в беседку - от долгого сидения на корточках затекли ноги. Он прошагал по дорожке, усеянной разноцветными камешками, но на полпути к беседке свернул и пошел в дом. Мысль о том, что неуклюжие слуги могут случайно уронить и разбить одну из фигурок махтаса, тревожила, и Талигхилл решил лично проследить за тем, чтобы игру запаковали как следует. К тому времени, когда он пришел, на веранде уже лежали готовые свертки, слуги постепенно выносили их и грузили в паланкин. Второй паланкин стоял рядом и предназначался для принца. Остальные вещи перевезут в карете. Талигхилл потянулся, зевнул и вошел в дом, чтобы в последний раз проверить, не забыл ли чего в своих комнатах. Он прошелся по ним, отмечая то там, то здесь мелкие изменения в интерьере. Но не более того. Что был ты здесь, наследный принц, что не был - один демон! Пресветлый иронически хмыкнул, потешаясь над собственной философичностью. Ишь ты - сопли распустил, словно малое дитя. Не ожидал, старина, не ожидал. Ты еще пойди, поплачься Домабу в его цветастых вепрей - уж он точно оценит и все простит. Впрочем, сколько на себя не хмыкай, настроение этим не поднять. Сзади шумно задышали. Можно было не оглядываться - и так ясно, что пришел Джергил и старается как можно деликатнее обратить на себя внимание господина. Но принц, разумеется, обернулся, вопросительно поднимая правую бровь. - Все готово, господин, - сообщил телохранитель. - Хорошо. Ждите, я скоро буду. Он вернулся в гостиную и поднялся на второй этаж, остановившись у двери, за которой последние несколько лет бывали лишь слуги. Талигхилл положил дрогнувшую ладонь на дверь и нажал. С легким скрипом та отворилась. Прежде чем перешагнуть через порог, принц еще подумал, что дверь должна была быть заперта. И пришел сюда Пресветлый, повинуясь лишь минутному алогичному импульсу, потому что, пожелай он на самом деле попасть внутрь, ему бы пришлось искать управителя и брать у того ключи. Потом он вошел. Домаб сидел на постели матери, обхватив голову ладонями. На звук шагов он оглянулся, и на лице управителя принц увидел страдание пополам с удивлением. Хотя удивляться вообще-то следовало как раз Талигхиллу. Он и удивился. Но удивление было легким, оно притулилось на краешке сознания, а все остальное сейчас заполнил собой праведный гнев. Как смеет этот человек сидеть вот так запросто на постели его матери?! Завтра же на рудники! Окунать в Ханх до тех пор, пока крокодилы не насытятся, а потом то, что останется, - на рудники! Неизвестно, каких пределов достигло бы разгоряченное воображение принца; Домаб прервал мысли Пресветлого совершенно неожиданными словами: - Как хорошо, что она не видит всего этого! Принц опешил от такой наглости. Что имеет в виду этот недостойный?! - Я имею в виду то, что иногда люди меняются. И не всегда - к лучшему. Поэтому предпочтительнее помнить их такими, какими они были до... этих перемен. - Изволь выражаться яснее!
– приказал Талигхилл.
– И поторопись, если не желаешь сегодня же попробовать рудничной пыли. - Именно об этом я и говорю, - печально произнес Домаб.
– Ты изменился. Стал заносчивее и бесчеловечней. Страшные слова, но кто-то должен их тебе сказать, ведь так? Конечно, рудники и все такое... но кому-то нужно раскрыть тебе глаза, заставить посмотреть на самого себя со стороны. Попытаться заставить, - поправил себя управитель. - А почему же именно ты "раскрываешь мне глаза"?
– поинтересовался принц. - Ты что, самый совестливый в этом доме? - Нет, пожалуй, - покачал головой Домаб.
– Есть и посовестливее меня. Но у них - семьи. А у меня остался только сын. - Сын?
– искренне удивился Талигхилл.
– Я никогда не слышал... - Сын, - с нажимом повторил Домаб.
– И потом, кто же еще должен раскрыть тебе глаза на происходящее, как не твой собственный отец? - Ну, он-то далеко...
– начал Пресветлый. И замолчал. До него дошел наконец смысл сказанного Домабом. - Что?
– тихо прошептал Талигхилл.
– Что ты сказал? - Эта история стара и давным-давно всеми забыта, - вздохнул Домаб.
– ...И правильно сделали, что забыли. Ничего в ней хорошего нет, в этой истории. Да и знало о ней не так уж много людей. Когда Руалнир женился на твоей матери, он был молод и горяч... как ты сейчас. Он не думал о супруге, а предпочитал жене охоту и другие развлечения. Опять-таки, наложницы. Брак-то изначально был политическим, не более того. И мать твоя переехала сюда, в усадьбу. Чтобы не путаться под ногами. А я здесь уже тогда работал - только не управителем, а садовником. - И ты ее утешил, - выговорил принц ровным голосом. - Я ее полюбил, - покачал головой Домаб.
– И она меня. Тоже. И между прочим, Руалниру на все это было глубоко наплевать. Он как раз ездил то ли на север, то ли на юг - охотиться, - когда мы поняли, что скоро должен появиться ребенок... Ты то есть. Приехал Руалнир. Узнал, естественно. Расхохотался и сказал, что, мол, вместо него неплохо постарались. И ладно, главное, чтобы у ребенка имелся дар Богов. А поскольку мать твоя была из Пресветлых, из дальней ветви, у нее, как ты знаешь, такой дар был. Хотя и сказано, что Боги дают его только наследнику и только сыну правителя, в жизни всякое случается. А раз у матери дар, то и у тебя - тоже. В общем, родился ты; Руалнир носом крутить не стал - принял как родного. И вот тогда в нем произошла удивительная перемена; я этого поначалу не углядел, потому что в основном жил здесь, в Гардгэне не появлялся, но потом все-таки обратил внимание: Руалнир к тебе привязался. Мать твою он так никогда и не любил, а вот тебя - на удивление - да, полюбил. ...Скоро она умерла, тогда правитель и вовсе к тебе душой прикипел, словно жена была последним препятствием между ним и тобой. Вот так. - Звучит трогательно, - холодно заметил Талигхилл.
– А как оно было на самом деле, я у отца спрошу. С твоего позволения. - А если бы я про дар Богов не заговорил, ты бы поверил, - сказал Домаб.
– Знаешь, Исуур утверждал: "Закрывший глаза либо наступит на хвост спящего тигра, либо попадет в ловчую яму". - Это мы обсудим в другой раз, - отрезал принц. - Значит, на рудники я пока не отправляюсь. - Верно подметил - пока. А там видно будет.- С этими словами принц вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь. Тонкая высокая вазочка, что стояла на полке рядом с дверью, зашаталась и рухнула на пол - Домаб заметил это слишком поздно и не успел подхватить. Некоторое время он так и стоял: полуприсевший, с осколками хрупкого фарфора в пораненных ладонях - и кровь стекала на роскошный ковер, впитываясь в ворс. Потом управитель поднялся, ссыпал осколки на пол и пошел к лестнице, чтобы позвать слуг и приказать им убрать в комнате госпожи. На улице резкий голос Талигхилла отдавал команды. Из окна было видно, как паланкины и карета направились к главным воротам усадьбы; те поспешно отворились - и процессия запылила по дороге. Домаб закричал слугам, чтобы поторопились, и... /смещение - ударом наотмашь по векам. я.../

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Я вздрогнул и потер глаза. Они болели - словно под веки какой-то садист щедро насыпал крупнозернистой соли. Немного проморгавшись, я отметил, что остальные чувствуют себя не лучше. Слабое, но все же утешеньице. Рядом в кресле застонал Данкэн: - Что это было?! Хотел бы я знать! Но, кажется, Мугид очень скоро даст разъяснения. Он же не хочет, чтобы его растерзала толпа туристов, в самом деле! Повествователь бесстрастно наблюдал за нашими попытками прийти в себя. Рядом с ним я разглядел чей-то силуэт - кажется, это был один из слуг. Кивнув старику, силуэт удалился с необычайной поспешностью. Ого! Кажется, у нас ЧП. Вот только что из этого следует? Впрочем, скоро узнаем. Действительно, повествователь уже поднимался с трона привычным движением и оглядывал нас - так пастух оглядывает свое стадо. А в стаде-то - недочет! И тогда все встало на свои места. И кричавшая ночью толстуха, и этот вынужденный перерыв в повествовании, и суетливая фигурка слуги. То есть... почти все... Кое о чем я мог, конечно, только догадываться. - Господа, прошу простить меня за причиненное неудобство. Боюсь, сегодня повествований больше не будет. Одна из наших гостей решила покинуть "Башню", и я вынужден принять соответствующие меры. Мугид легко и плавно направился к выходу. Я, как привязанный, скользнул за ним, надеясь, что он не заметит, а заметит - не обратит внимания. Он не обратил. Или просто решил, что я могу слышать и видеть то, что случится. На первом этаже стояла толстуха, у ног ее лежала дохлым зверем полупустая дорожная сумка. (Я, признаться, ожидал, скорее, какого-нибудь чемодана.) Испуганный взгляд толстухи дернулся к Мугиду, и я впервые посочувствовал этому человеку по-настоящему. Похоже, сейчас начнется истерика. И направлена она будет на старика. Но я ошибся. Толстуха только тяжело вздохнула и почти простонала: - Скорее! - Автобус уже вызвали, - мягко произнес Мугид.
– Но скажите - если вас не затруднит, конечно, - что стало причиной подобного решения? Толстуха вздрогнула напуганным желе и неуверенно потянулась к сумке: - П-понимаете...
– Она задохнулась от страха и схватила сумку, загородившись ею от старика. - Успокойтесь, прошу вас, - сказал он тихим, но в то же время властным тоном.
– Ничего страшного не случилось. От этих слов толстуха затряслась еще больше. - Не случилось, - выкрикнула она истерично.
– Но случится. И я должна предотвратить это! - Что? - Мне снилось, что мой сын... Боги - НЕТ!!! Глаза толстухи закатились, и она стала заваливаться на бок. Видимо, чересчур живо вспомнился сон. Если учесть то, что рассказывал Данкэн... Он стоял рядом и ошарашенно наблюдал эту сцену. Правда, хвала небесам, пока молчал. Слуги подхватили обморочную и не дали ей упасть. Наверное, заботились о том, чтобы в полу не образовалась вмятина. Я скривился от собственных неуклюжих попыток пошутить и бросил осторожный взгляд на старика. Тот бесстрастно наблюдал за тем, как слуги приводят толстуху в себя. Она очнулась довольно быстро. Судорожно глотнула воздух, икнула и уставилась на Мугида большими выпученными глазами - рыба, попавшая на сушу. Только рыбы не икают. - Так что же вы видели?
– Повествователь спросил об этом как ни в чем не бывало. Словно ему - ему, а не ей!
– пришлось на минутку отлучиться, и вот он вернулся к прерванному разговору. - Я видела, как он умирает, - ослабевшим голосом произнесла толстуха. Понимаете - умирает! - Понимаю, - успокоил ее старик.
– Думаю, автобус уже прибыл. Слуги распахнули перед ним входную дверь, и Мугид, а после - толстуха вышли на площадку. Я последовал было за ними, но один из слуг настойчивым жестом остановил меня: - Не сейчас, господин. Я вынужден был согласиться с этим. Вряд ли мое присутствие чем-нибудь помогло бы, скорее - наоборот. Резкий пронзительный звук, родившийся в ущелье, поначалу напугал меня. Данкэн тоже вздрогнул, да и остальные внимавшие - они к этому времени тоже выбрались из комнатки и наблюдали за происходящим - покосились в сторону площадки. С минутным запозданием я все же понял, что это гудел автобус. Толстуха, поддерживаемая под локоть Мугидом, начала спускаться по лестнице. Когда они исчезли из поля зрения, я повторил свою попытку выйти наружу, и на сей раз мешать мне никто не стал. На площадке было холодно и ветрено - как, впрочем, и всегда. Я перегнулся через парапет и увидел далеко внизу ярко-желтый коробок автобуса. Мугид с толстухой преодолели уже примерно четверть пути и потихоньку продолжали спускаться дальше. Молодец старик. Не дал ей окончательно впасть в истерику. Рядом появились другие люди, они тоже наблюдали за тем, как повествователь и толстуха спускались. Но с меня было довольно - я уже насмотрелся досыта. Зато выпал случай поговорить с Данкэном. Я тронул его за локоть. Журналист мгновенно откликнулся и отошел в сторону, словно только дожидался моего знака. - Вы поняли?
– спросил я. Он кивнул. Конечно, он понял. Толстуха была следующей в очереди на суточное обладание даром Пресветлых. Ей на долю выпала способность видеть вещие сны. Или то, что она сочла вещими снами, если точнее. Вряд ли они имеют какое-то отношение к действительности. Но нам-то от этого не станет легче. Кто следующий? И что выпадет ему? - Мне страшно, Нулкэр, - неожиданно прошептал журналист, поеживаясь в своем кожаном жилете с карманами.
– Я начинаю жалеть, что вообще попал сюда. - Вы не одиноки, - хмыкнул я.
– Но что поделать? Отправляйтесь, если желаете, вслед за ними.- Я кивнул в сторону ущелья. Разумеется, отсюда не было видно ни автобуса, ни старика с толстухой, но Данкэн понял.
– Еще успеете догнать. Он вздохнул: - Знаете, теперь я понимаю, что чувствует обезьяна, когда сует лапу в ящик с апельсином. Вам, должно быть, известна эта старая охотничья уловка. Поимщик берет ящик, раскрашивает его как можно ярче и кладет внутрь апельсин. Делает отверстие - такое, чтобы обезьяна могла просунуть внутрь лапу, но вытащить ее с апельсином, зажатым в кулаке, была уже не способна. Считается, что обезьяна настолько глупа, что не может додуматься и сбежать. Глупости! Я только теперь понял: она не бежит потому, что ей интересно. Какой-то частью сознания животное догадывается, что все это неспроста и его, скорее всего, убьют. Но есть более сильный импульс, инстинкт - называйте это как угодно - любопытство! Ей любопытно - и она остается, дожидаясь поимщиков. Я сейчас - такая обезьяна. - А вот идет поимщик.- Я кивнул в сторону лестницы. Не знаю, как Мугид ухитрился так быстро довести толстуху до автобуса, но он уже возвращался. Лицо его не выдавало ни единого чувства. С таким бы лицом в карты играть! Данкэн вздрогнул и оглянулся. Потом замолчал. А я подумал, что этим трюком избавился от его вопроса, на который было бы очень сложно придумать правдоподобный ответ: "Скажите, Нулкэр, а почему остаетесь вы?" - Господа, - сказал Мугид, оказавшись на площадке и снова окидывая всех взглядом опытного пастуха.
– Поскольку нас так неожиданно... прервали, предлагаю пообедать, прежде чем мы продолжим наше повествование. Итак, продолжим? Тем лучше, поскольку сие означает, что все это закончится для меня раньше. Может быть, уже сегодня. Конечно, я бессовестно врал себе. Сегодня я бы не рискнул. Мугид и так на взводе. Опасный человек. Обед прошел в гробовом молчании. Как говорится, атмосфера сгустилась и готова была разразиться бурей. Правда, обошлось без бурь. После обеда мы продолжили, как и...

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТОЕ

Как и ожидал Талигхилл, во дворце было еще хуже. В смысле, жарче, многолюднее и утомительнее. Плюс ко всему - здесь нужно исполнять то, от чего он был благополучно избавлен, находясь в усадьбе: тренировки по владению оружием, занятие делами государственной важности, светские приемы и еще много всякого... непотребства. Слуги распаковывали багаж, а он шагал по длинным коридорам дворца, то и дело встречаясь с вельможами и увязая, как в патоке, в пустых разговорах о здоровье и непостоянных ценах на воду. Талигхилл при каждой встрече мысленно кривился и старался поскорее вырваться из лап очередного сахарно-улыбчивого собеседника, но уйти, совсем не поговорив, не удавалось. Что, разумеется, мало способствовало поднятию настроения принца. Впрочем, о каком таком настроении могла идти речь? Он несколько часов назад узнал о том, что является, по сути, бастардом, пускай и по материнской линии. Его отец - управитель имения Пресветлых! Разумеется, все, что наговорил Домаб, могло оказаться неправдой - могло бы! эх, могло! Вот только было - принц знал это, чувствовал - было правдой. Очередной коридор вильнул хвостом, подобно нашалившему псу, и Пресветлый оказался в крыле, где находились его покои. Также здесь располагались дворцовая библиотека, кабинет принца и все такое прочее. Но уж никак не храм Ув-Дайгрэйса, поэтому Тиелиг, шагнувший из тьмы одной из ниш и направляющийся к Талигхиллу, был тут, мягко говоря, неуместен. Но кажется, принц сейчас не был расположен говорить мягко. - Добрый день, господин, - поклонился жрец. - Возможно. Но я этого пока не заметил, - отрезал Пресветлый.
– Это все, чем вы хотели порадовать меня сегодня? В таком случае счастливого пути. И пускай этот день будет к вам по-прежнему добрым. - Благодарю вас, Пресветлый.- Тиелиг снова поклонился.
– Но это не все. - Что же еще? - Вас хотел видеть Харлин. И он просил меня, чтобы я поинтересовался у вас, когда вы сможете его принять. - Дело, разумеется, не терпит отлагательств?
– предположил принц.
– Ну, с Харлином я, положим, сам все решу, а вот что вы, любезный, здесь делаете? Неужели работаете у дворцового казначея посыльным? Непохоже на вас. Или, может быть, пожертвования в храм стали поступать в значительно меньших количествах? Неужели горожане поумнели? - Нет, хвала небесам, - покачал головой Тиелиг. В его голосе не было ни капли раздражения или неодобрения.
– Нет, пожертвования поступают все с той же регулярностью. Горожане не поглупели. Просто, господин... И Тиелиг внезапно замолчал. Принц с удивлением отметил, что впервые за долгие годы знакомства со жрецом наблюдает его растерянным. - Так что же, Тиелиг? Жрец помотал головой: - Ничего, Пресветлый. Простите, что потревожил ваш покой. - Вы уверены, что ничего? - Нет, Пресветлый, не уверен.- Тиелиг медленно, словно в тяжелом раздумье, снова покачал головой.
– Совсем не уверен... - Тогда говорите, - велел принц. - Не буду, господин, - ответил жрец Ув-Дайгрэйса.
– Именно потому, что не уверен. Талигхилл пожал плечами: - Ну, как знаете... И пошел к себе, заинтригованный необычным поведением Тиелига. А жрец еще некоторое время стоял, продолжая недоверчиво качать головой. Принц вошел в свои покои, рухнул на просторную кровать и пообещал самому себе до завтрашнего дня не заниматься никакими делами - даже делами государственной важности. В конце концов как-то же с ними Харлин справлялся, пока Талигхилл не приехал. А один день погоды не сделает. В дверь постучали. Уважительно, но в то же время настойчиво: мол, знаю, что ты здесь, и нечего притворяться, будто не слышишь,- открывай. Талигхилл проигнорировал стук и продолжал лежать, уставившись в алый шелк балдахина. Нужно было сказать Джергилу, чтобы никого не пускали. Неизвестный выждал некоторое время и снова постучал. - Входите, не заперто!
– крикнул принц, понимая, что не отвяжутся. В комнату вошел Харлин. Отыскал взглядом Пресветлого, поклонился и сразу, с порога, начал говорить о "неотложных делах". Талигхилл прервал его взмахом руки и приподнялся на локте: - Подожди, не торопись. Что-то на самом деле важное есть? Нет - знаю, что нет. Поэтому давай договоримся так: сегодня ты меня оставляешь в покое, а с завтрашнего дня - так уж и быть - тирань меня, сколько позволю. И не спорь. Все, ступай. Харлин поклонился: - Всего один вопрос, Пресветлый. Один вопрос - и я уйду. - Ладно, - великодушно согласился Талигхилл.
– Один вопрос. Слушаю. - Кто такой Раф-аль-Мон, господин? Не далее как вчера он явился ко мне с распиской на получение... некоторой суммы денег. Расписка была выдана вами. - Верно, - подтвердил принц.
– Мной. А что тебя смущает? "Некоторая сумма"? Пустяки. А кто такой этот Раф-аль-Мон, я не знаю. Не имею ни малейшего понятия. Торговец, который продал нечто, что мне понравилось. - Благодарю, Пресветлый. Значит, завтра... - Завтра, завтра, - лениво проговорил Талигхилл.
– И никак не раньше. - Как будет угодно Пресветлому.- Казначей поклонился и вышел. На пороге он столкнулся с Джергилом - телохранитель пропустил Харлина и вошел в комнату: - Ваши вещи распаковали, Пресветлый. - И махтас? - Да, как вы и приказывали - в Желтой комнате. - Отлично. Больше никого ко мне не впускайте. Харлина тоже не следовало бы, ну да я не давал вам по этому поводу никаких распоряжений, так что вашей вины в том нет. Ступай. Телохранитель покинул комнату принца, а тот снова откинулся на подушки и стал размышлять об услышанном от Домаба. Думать о таких вещах Талигхилл не привык. Некоторое время он лежал, пытаясь разобраться в собственных чувствах и решить, как же относиться ко всему, сказанному управителем. Потом поднялся и подумал, что не помешает немного развеяться. Как быть с тем, что рассказал Домаб, он решит завтра. А сейчас... Не прогуляться ли до Желтой комнаты?.. Талигхилл поднялся и решительно направился к двери. Джергил вопросительно взглянул на Пресветлого, но тот лишь отмахнулся: - Можешь остаться здесь. И ты, Храррип, тоже. Все-таки один из телохранителей должен был следовать за принцем - они переглянулись, и Храррип последовал, а Джергил остался. Талигхиллу, впрочем, было все равно. Желтая комната находилась недалеко от его покоев, Пресветлый распахнул дверь и вошел, жестом повелев Храррипу остаться снаружи. - Вы все еще здесь, Тиелиг? Я думал, мы обсудили все, что вы хотели - и смогли - обсудить. Жрец оторвал взгляд от игральной доски и поклонился: - Вы правы, Пресветлый. Но я услышал от слуг об этом чуде, - Тиелиг указал на махтас, - и решил зайти сюда, чтобы взглянуть на него. - Где я вас и застал, - завершил за него принц.
– Удивительно, как много вы стали себе позволять, Тиелиг. Просто удивительно. Ходите там, где ходить вам не положено, заглядываете в покои Пресветлых - просто поражаюсь тому, как вы... осмелели. Что, культ Ув-Дайгрэйса приобрел популярность в народе? - Не большую, чем раньше, - ответил жрец.
– Я, видимо, должен просить у вас прощения за свои действия. - Должны, - согласился Талигхилл.
– Но ведь не просите. Да и что мне в ваших извинениях?.. Скажите-ка лучше, Тиелиг, вы любите играть в азартные игры? - Мне не полагается: сан, - с поклоном ответил жрец.
– Но позволю себе заметить (если вы имели в виду махтас), что это - не азартная игра. По крайней мере, в нее мне играть не запрещается. - Да, я имел в виду махтас, - согласился Пресветлый.
– Так что же, сыграем? - Как пожелаете. - Пожелаю сыграть, - сказал Талигхилл, усаживаясь в кресло.
– Итак, начнем со знакомства с правилами игры... - Простите, Пресветлый, но мне они уже знакомы, - сообщил Тиелиг, устраиваясь в кресле напротив. - Да?
– удивился принц.
– Откуда же? - За мою долгую и неспокойную жизнь приходилось встречаться с разными вещами, - уклончиво ответил жрец.
– В том числе и с махтасом. - Выходит, Тиелиг, вы опытный игрок? - Все относительно, Пресветлый. Есть игроки, по сравнению с которыми я младенец. - Отлично. Если вы знакомы с правилами, тогда начнем. - Начнем, - согласился жрец. Две армии зашевелились, выстраиваясь в боевые порядки и нацеливаясь на крепость, что находилась в центре поля. Еще некоторое время ей предстояло быть ничейной территорией, а потом... Потом - как получится.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

После сеанса Мугид попрощался с нами, пожелал спокойной ночи и удалился только тогда мы начали выходить из комнатки, все так же в молчании. И взглядами старались друг с другом не встречаться. Наверное, каждый думал о толстухе. Кроме, разумеется, меня. То есть я тоже думал о ней, но совершенно иначе, чем все. Я был ей благодарен. Потом я заметил Карну - она медленно поднималась по лестнице и выглядела очень печально. Наверное, ей было не по себе оттого, что вчерашняя собеседница сегодня сошла с ума. Я догнал ее, взял за локоть и тихо сказал: - Мне очень жаль. Снова банальности, старина. Мельчаешь. - Да, - согласилась она, - жаль ее. Но может, это и к лучшему. Как знать, вдруг ей и впрямь удастся благодаря своему сну спасти сына? - Вы верите в то, что ей снился вещий сон?
– Удивление в моем голосе не пришлось имитировать - я на самом деле был обескуражен такой суеверностью, - глупо верить в то, чего не может быть. А еще историк... Девушка внимательно посмотрела на меня: - А вы что же, после всех этих повествований считаете подобное невозможным? - Почему же, считаю возможным. Было возможным. Но только не в наше время. Кривишь душой. - Почему? - Потому что Боги ушли, древний Ашэдгун слился с Хуминдаром, а Пресветлых больше нет. Вот почему. Время Богов миновало, Карна. И теперь не стоит надеяться на сверхъестественные силы. Мы сами становимся Богами, изобретая самолеты, пароходы, телевизоры и многое другое, мы летаем в небесах и спускаемся под землю. Мы, если вам будет угодно, заняли ту экологическую нишу, которая до сих пор была прерогативой Богов. А сами Боги вымерли. Поэтому их чудеса стали невозможными, хотя раньше были объективной реальностью; теперь же наши самолеты-телевизоры превратились в такую реальность - а тогда они были невозможными. Вот такие пироги. - Да, - согласилась она. Ну, по крайней мере, кивнула так, будто согласилась.
– Но сон-то ей приснился. - Мне сны тоже снятся, - признался я.
– Некоторые даже сбываются. Конечно, не полностью, но все же... Понимаете, если я очень хочу приобрести, скажем, дачу на одном из "живописных берегов Ханха", как принято писать в рекламных проспектах, - так вот, если я очень этого хочу, думаю об этом все время, то и присниться мне эта дача может запросто, даже не раз и не два. Ну, а удивительно ли будет то, что в конце концов я накоплю денег - или, скажем, ограблю банк - и приобрету-таки эту свою двухэтажную мечту? По-моему, вполне закономерное явление. - Но Сэлла не мечтала о том, чтобы ее сын погиб, - заметила девушка. - Да. Не мечтала. Но она могла, предположим, беспокоиться о нем, бояться, что такая катастрофа произойдет. Вот и приснилось. Карна остановилась и внимательно посмотрела мне прямо в глаза: - Нулкэр, вы же не верите ни единому своему слову. Тогда зачем говорите? Чтобы утешить меня, да? Не знаю насчет историка, но психолог она великолепный. А утешитель из меня... - Верю, - сказал я.
– Верю, Карна. Потому что если не верить в мои слова, тогда - что же остается?.. - Наверное, раскрыть глаза и посмотреть на правду. Сделать то, чего так боялся Талигхилл. Карна ушла, а я некоторое время так и стоял, с некрасиво отвисшей челюстью. Поговорили, значит. По душам. Только твои слова ее ни в чем не убедили, даже не утешили, а ее - шарахнули тебя по темечку. Только... я же не Талигхилл! Я же знаю: происходит что-то непонятное. Я даже сам догадался про то, что это очень похоже на Божественный дар Пресветлых. Тогда почему?.. - Судорога челюстных мышц?
– участливо осведомился Данкэн. Я отстраненно посмотрел на него, но смолчал. Рот, правда, закрыл. - Вы сейчас куда?
– поинтересовался журналист. - К себе, - неприязненно ответил я.
– Расслабьтесь, Данкэн. Пока все нормально. Помолчал, а потом добавил: - Да и изменить сейчас мы ничего не в силах. Он молча кивнул и ушагал. Наверное, вспомнил про свою работу и пошел разглядывать выставку древнеашэдгунского фарфора - или что здесь еще имеется, в "Башне"? Я тоже вспомнил про работу и решил, что до ужина было бы неплохо ею заняться. Ну и занялся в меру сил, исписал несколько листов, наговорил целых две кассеты. Потом пошел ублажать чрево. За столом было тихо, словно там поминки справляли. Я пристроился рядом с Карной и злорадно отметил, что Данкэн еще экскурсоводит самого себя по выставкам "Башни". Девушка улыбнулась мне - мягко и искренне: - Простите, что сегодня сорвалась. Нагрубила, вы, наверное, обиделись. Вы ж хотели как лучше, а я...
– Она сокрушенно махнула рукой. Я - тоже: - Оставьте, мне досталось поделом. Просто день сегодня такой... Тяжелый день. - Это точно. Знаете, хочется, чтобы пошел дождь. А то в воздухе так... сухо, что ли. Словно в склепе. Я согласился с этим ее высказыванием, но сам подумал о том, что в комнатах холодно и так. Если еще и дождь пойдет, я точно замерзну или простыну. Или - и то и другое. Не успел я как следует поесть, как в зал ввалился Данкэн, весь сияющий, как лампа-факел с первого этажа нашей распрекрасной "Башни". Взглядом отыскал меня и чуть ли не обниматься полез - б-болван! Я, конечно, сверкнул на него глазами, но журналисту - как с гуся вода. Бухнулся рядом, начал накладывать себе в тарелку все, что только видел, да еще при этом какой-то мотивчик мурлыкал под нос. - Что с вами, Данкэн?
– спросила Карна.
– Чему вы так необычайно радуетесь? Он вскинул голову, несколько секунд растерянно изучал лицо девушки, словно видел ее впервые в жизни, а потом сообщил: - Представьте, здесь есть библиотека! А там... Там такие книги! Уф! Завершив свою речь этим многозначительным высказыванием, он уткнулся в тарелку. Я заметил, как удивленно вытянулось лицо господина Чрагэна, а сам он наклонился к уху своего соседа, жилистого седовласого мужчины - этакого генерала в отставке. До меня донеслось сказанное "академиком": "Молодежь просто удивительная - представьте, интересуются книгами!" Генерал в отставке скептически хмыкнул и расчленил тушку куропатки, хищно орудуя ножом и трехзубой вилкой. Я вздрогнул и поежился. Карна уже прощалась с нами. Я кивнул и слабо улыбнулся, что должно было означать поддержку... А сам подумал: опять придется выслушивать бред Данкэна. Что, интересно, он откопал на сей раз? Но журналист так ничего вразумительного и не сказал. Я не стал дожидаться, пока он доест, пожелал спокойной ночи и тоже удалился. Завтра будет тяжелый день, и стоит выспаться. Я даже не догадывался, насколько был прав.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Всю ночь шел дождь. В комнате стало еще холоднее и неуютнее, я закрыл окно заглушкой, но постукивание дождевых капель все равно было слышно. А потом... Даже не знаю, как это описать. Сначала я подумал, что башня рушится началось землетрясение или что-нибудь в таком духе. Все вздрогнуло, меня подбросило на кровати, как детский надувной мячик. Я ощутимо приложился к каменной стене и помянул всех предков до седьмого колена - надо же, угораздило меня оказаться в этом месте в это время! Нет, чтобы дома сидеть, в потолок плевать - поехал деньги зарабатывать. Жить надоело, идиоту!..
– ну и все такое прочее. Потом выпутался из одеял, впрыгнул в одежду, содрогаясь от ночной прохлады, и подумал, что надо бы, наверное, выйти и поинтересоваться, в чем, собственно, дело. Вышел. Коридор выгибался дугой, а из соседних комнат не выглядывала ни одна озадаченная рожа. Наверное, меня поселили на этом этаже одного. По крайней мере, никого из гостей я здесь не замечал (кроме себя, разумеется). В общем, тихо в "Башне", тихо и благодатно было в эту пору. Что уже само по себе казалось неправильным. Я вернулся в номер, обулся и вышел снова, мысленно одобряя свой последний поступок. Не шаркать же шлепанцами по х-хол-лодному полу! Когда я выбрался на лестницу, до меня долетели наконец первые признаки того, что землетрясение (или что это там было?) мне не приснилось. Хотя лучше, наверное, если б все-таки приснилось. В общем, чей-то громкий голос вопрошал: "В чем, собственно, дело?! Я требую объяснений!" Кажется, это был господин Валхирр. Впрочем, я вполне мог и ошибиться. Кто-то вторил вопрошавшему: "Да! Кто-нибудь здесь способен прокомментировать случившееся?!" Ну, Данкэн, понятно, был при исполнении. "Прокомментировать случившееся"! Да тут бы хоть кто объяснил, что вообще случилось! Я начал спускаться по лестнице, к голосам, все еще поеживаясь от холода. Тем временем к беседе подключилась и Карна: "Представьте, у меня в комнате была мышь! Это просто..." Я захохотал. Надо было, конечно, сдержаться: во-первых, неприлично, во-вторых, не по-мужски это как-то - смеяться над испуганной девушкой, а в-третьих... В общем, надо было сдержаться. Но не смог. Они все так и уставились на меня, а я хохотал и хохотал, присев и схватившись руками за живот. - По-моему, он свихнулся, - заметил Данкэн со свойственной ему непосредственностью. Я мысленно поаплодировал. - Что с вами?
– строго и как-то обиженно вздымая выцветшие брови, вопросил господин Чрагэн.
– Вам нездоровится? Я расхохотался пуще прежнего. Потом все-таки нашел в себе силы и простонал сквозь смех: - Простите... Просто... Тут вся "Башня" трясется, а... Мышь!.. Карна первой поняла, в чем дело, и засмеялась, весело и задорно. - А ведь он прав!
– заметила она.
– Здесь земля трясется, а я мыши испугалась. Остальные по-прежнему смотрели на нас с изрядной долей неодобрения. Но у меня словно гора с плеч свалилась: Карна не обиделась на мой бесцеремонный смех. А мнение остальных меня мало заботило. Появился Мугид, аккуратный и собранный - словно не спал вовсе, а так, стоял где-нибудь в темной нише и дожидался утра; но случилось непредвиденное, повествователю пришлось покинуть нишу и присоединиться к нам. Прежде всего - чтобы успокоить встревоженных и всех отправить по номерам, убеждая и заверяя, что к утру все непременно выяснится. А завтра - день тяжелый, так что вместо того, чтобы мерзнуть, шли бы вы, гости дорогие, спать. Уж не знаю, как ему удалось, но старик действительно всех успокоил. Утихомирил Валхирра, окоротил журналиста, пообещал Карне непременно извести всех мышей, сколько их есть в окрестностях "Башни" и в самой гостинице, - в общем, я даже не заметил, как все разбрелись по номерам. Но им-то как раз было хорошо, они жили здесь, на третьем, а мне еще до четвертого нужно было топать. Под пристальным взглядом Мугидовых глаз. И я потопал. А этот старик все глядел мне вслед, словно на спине у меня было написано, сколько ему жить осталось, мелким таким почерком написано, и он силился разобрать - потому и всматривался. Вошел я к себе в номер, упал на кровать, завернулся в одеяла и стал размышлять о том, что же все-таки произошло. Так ни до чего не додумался и только решил, что завтра выяснится. Выяснилось. Утро было какое-то неприятное - полусонное и серое. Все сидели за столом, как травленные Мугидовым ядом мыши, разговаривать разговоры не желали, только изредка вяло скородили вилками да ложками по тарелкам. Наверное, не я один исстрадался, ломая голову над тем, что же это так знатно громыхнуло. Теперь вот досыпали и додумывали. Только Данкэн вел себя как-то не так. (Он всегда вел себя "как-то не так", но на сей раз это "как-то не так" отличалось от уже привычного.) Журналист тоже сидел, опустив голову, и ни с кем не разговаривал - но ел тщательно, базисно так ел: словно впереди у него было несколько недель поста и он набивал брюхо впрок. Меня это наблюдение словно подхлестнуло, и я тоже с удвоенным старанием налег на еду. В особенности потому, что вспомнил: Мугид предупреждал - некоторые повествования могут длиться от рассвета до заката. Грех не внять таким словам. Еще больший грех - не сделать из этого соответствующих выводов. Может, и Данкэн поэтому уминает за двоих? Выяснить сие до повествования мне не удалось. Мугид (видимо предчувствуя возможные вопросы касательно ночного происшествия) скоренько построил нас, вывел вниз, в повествовательную комнатку, усадил в кресла и начал повествовать. Мы, не то чтобы там вопросы задавать, и оглянуться не успели, как уже началось.