– Я убью его, - сказал Виктор.

– Не надо. Комитет посылает меня эмиссаром в Стрешин. Я уезжаю послезавтра.

– В городе стреляют.

– Куда меньше, чем два годе назад. И мое положение...

– Да, - Игнась печально улыбнулся.
– Этот генерал...

– Кому вы верите больше: мне или слухам?

– Я не хочу ссориться вот так сразу, Северина! Я два года ждал здесь, в глуши.

– Вам хорошо было здесь?

Игнась пожал плечами.

– Вы вольны обвинять меня в бездействии. Я честно сражался, пока было можно. Но войска сложили оружие.

– И вы здесь переживаете былую славу.

– Северина, Северина...
– сказал он с искренней болью в голосе.
– Зачем вы такая? Вы, такая прекрасная в наш железный век...

– Времена не выбирают.

– В них живут и умирают.

– Так вы с нами?!

На ее лице отразилось такое искреннее счастье, что Игнась почти отшатнулся.

– Вы с нами, с нами! Вы поможете. Слушайте же, Игнась. Меня послали эмиссаром в Придвинье. Мы хотим поднять восстание.

– Восстание, - тупо повторил хозяин. Но Северина в своем восторге разделенного понимания не заметила этого.

– Игнась, друг мой, - она взяла его холодные ладони.
– Какое счастье, что вы с нами. Я думаю, нам удастся поднять гарнизон в Стрешине и конницу генерала Сорэна. А еше ковенские партизаны. Ваш опыт военного...

Женщина стояла посреди комнаты, держа в руках керосиновую лампу. Мягкий свет озарял милое неправильное лицо, платье, которое она так и не сняла. Рука, за обшлагом рукава которой лежали документы, поднята к груди. Картина была такой мирной и трогательной, что сжималось сердце.

– Пани Северина Маржецкая?

– Так. Чего пан хочет?

Офицер снял фуражку и вытер вспотевший лоб.

– Эмиссар повстанцев?

– Пан...

– Хозяин здешнего дома просил не причинять вам вреда. Мы глубоко его уважаем.

– Игнась?
– переспросила Северина.

– Мы знаем, что у вас депеши.

– Пан ошибается.

– Прошу отдать добровольно.

Графиня Северина осторожно поставила лампу на столик.

Игнась мерил комнату. Ему слышались сдавленные голоса, пахло паленым. Потом зазвенело разбитое стекло. Выстрелы. И сухой треск огня, от которого занялись занавески и сухие, как порох, половицы. Дом был старый, насквозь просушенный временем, и хорошо горел. Хозяин, старый Пятрас и солдаты нескоро потушили огонь.

Офицер-каратель бинтовал обожженную руку и ругался сквозь зубы.

– Куда она спрятала документы?!

– Не знаю.

– Куда..?

– Не знаю!

В ужасе от содеянного Игнась опустился перед старой иконой.

Дом, разоренный пожаром, продолжали обыскивать до самого утра.

Красными воспаленными глазами смотрел Игнась на последний на груше желтый листок, на секущий дождь и небо в разрывах туч.

– Похороните ее по-божески!!

Солдат, оскалясь, больно пнул его в плечо.

АЙЗЕНВАЛЬД.

Запыленный вестовой протянул Айзенвальду перетянутый серой лентой пакет, и это живо напомнило генералу орден св. Кристины, который он так и не собрался получить. Но содержимое пакета, который он тут же вскрыл и держал над лампой, пока не проступили лиловые размытые буквы, - отбило все мысли намертво. "Мы ждем ту, имя которой генералу известно, в Стрешине с документами, среди коих списки мятеж..." Он впервые узнал, что страх обжигает - когда оттолкнул вестового и кричал в лицо перепутанному ординарцу: - Коня!
– и скакал по улицам, топча прохожих. Кто-то швырнул ему вдогонку камень. Айзенвальд только крепче стиснул поводья. Если бы полчаса назад ему сказали, что он будет вести себя, как мальчишка, как рыцарь - он бы исхлестал говорившего. А теперь летел - и глаза горели от пыли и не могущих пролиться слез.

Город остался за плечами, и Айзенвальда взяли в мягкие объятия осенние поля, потом под копыта легла забросанная желтыми листьями лесная дорога. И опять жнивье, теплая пыль, золотые костры берез по обочинам. На постоялом дворе он сменил коня и опять скакал, как железный, не замечая усталости. У дороги плавно качнулась лещина. Айзенвальд пригнулся, выхватывая пистолет, но пуля туго вбилась в плечо, покачнула и опрокинула навстречу летящей дороге.

Его сочли мертвым. Обыскали и бросили, а коня увели. Он очнулся под сентябрьскими звездами. Мундир был мокрым от выпавшей росы, тело свело, и в плече глухо пульсировала боль. Айзенвальд заставил себя встать.

... Еловые верхушки казались нарисованными, телега качалась и поскрипывала, и ветром доносило запах конского пота и пыли.

Небо было поблекшим, в нем сияло маленькое удивительно яркое солнце.

– Направо.

– Не проедем.

– Не разговаривай!

Мундир едущего впереди офицера запорошило пылью, и погоны, и красные обшлага сделались одинаково серыми. За плечами ходило дуло карабина. Всадник вдруг придержал коня, склонился, заслоняя небо:

– Потерпите, сейчас приедем.