Мы опять помолчали.

– Ну что, Алесь, а ты рисуешь? - спросил Иван.

– Э, рисую... - сказал я, и в первый раз в жизни меня не обрадовал, а смутил этот вопрос.

– А что там "э"! Ты, хлопец, духом не падай, рисуй. Хлеб наш горький, однако не вечный. Как паночки говорят: "Нет того дурного, из чего бы доброе не вышло". Слышишь? Будет и на нашей улице праздник. Что ни день - он ближе, а ты ведь еще мальчик, возьмешь свое... А это я не так сказал: не паночки говорят, а польский народ. Он так же свободы ждет, так же сидит - и в беде, и в тюрьме, и в Березе... Ну, а что тут у вас?

И мы стали рассказывать. Но это уже неинтересно.

Потом Иван пошел по луговой дорожке, останавливаясь у торфяных ям, из которых люди выходили с ним поговорить, потом растаял в серо-зеленой дали, а мы с отцом продолжали стоять.

Что думал отец, не знаю. Он был все так же мрачен.

А мне было не то что грустно, а скорее больно. Мне хотелось тут же пойти следом за Иваном, расспросить его о многом, о чем я уже думал сам, особенно в последние дни. Хотелось сказать ему, что дядя, лучший друг мой дядя Михась, не раз сомневался в том, во что верил. А я теперь начну, все начну сначала - каждый день моей жизни и каждый рисунок в новом альбоме. Я уже не отдам его тем, кто надевал на дядю наручники! Буду учиться и у таких, как Иван, буду искать их, чаще выходя из хаты, где прошло и уже не вернется мое отрочество. Не вернется - и не надо! Вернулся бы только дядя!

– Что ж, Алесь, может, начнем?..

Как он исхудал за это время, мой отец! А все-таки идет к яме первым.

– Я полезу копать, - сказал я, останавливая его. - Ты складывай.

Он поглядел на меня, подумал, кажется даже улыбнулся, и отдал лопату.

1943 - 1955