– Как, опять завербовались?!
– воскликнул Брандтер.

– Да, да, Кольтуцци, Кольтуцци!
– заревели оба.
– Кольтуцци вербует ветеранов. Вроде бы турок опять зашевелился. Порубаем турка!

– Вы уже взяли задаток?!
– спросил Брандтер, от волнения перегнувшись через стол.

– И немалый!
– рявкнул длинный с широкими плечами.
– Прибавь еще квартирные и за фураж из здешних деревень, на пять недель вперед.

– Из здешних деревень?

– Ну конечно! Скоро здесь будет проходить эскадрон из полка Кольтуцци, их на юг посылают к вендам, уж не знаю зачем. А мы, значит, сразу в седло - и за ними. Новые мундиры уже у нас на квартире, нам их выдал вербовщик. Коней и оружие пригонит для нас эскадрон. Нас тут шестеро на постое, все бывалые ребята.

Длинный еще не кончил, как Брандтер, обернувшись, заметил двух знакомых унцмарктских крестьян, сидевших за столом позади него, - давно ли они там сидят или только сейчас пришли, этого он, конечно, не знал. Он с ними поздоровался, они кивнули в ответ. Когда Брандтер вновь оборотился к своей компании, то даже его подвыпившим товарищам бросилось в глаза его внезапно помрачневшее лицо.

– Что это на тебя нашло, Брандтер? Чего ты нос повесил? Может, кто косо на тебя поглядел? Пошли-ка вздуем его хорошенько!

– Да нет. Только говорите потише. Незачем всякой дубине безмозглой знать, о чем мы тут толкуем.

– Слушай, Брандтер. Пошли-ка с нами. Бросай свое барахле. Вербовщик еще здесь, - сказал низкорослый шваб.

Брандтер тупо уставился на него.

– Этому быть не можно, - почти беззвучно отвечал он.

– Почему?
– простодушно спросил шваб.
– С женой расставаться жалко?

– Осел!
– рявкнул на него длинный.
– Ему-то небось не жалко, да только не сносить ему головы, коли он от нее сбежит. Ты пойми, - объяснял он, такая жена, раз уж она выпросила себе мужа с виселицы, для него все равно что крыша над головой, приют. Уйдет он оттудова, и мастер-вешатель враз накинет на него петлю. Какая уж тут солдатчина!

Коротышка сидел с раскрытым ртом, зиявшим, словно воронка.

– Ребята, прошу вас, говорите тише, - с мукой в голосе сказал Брандтер.

Они выпили еще по стаканчику, на брудершафт, после чего бывший капрал ушел.

Когда он ехал обратно, посыпал мелкий дождик, и, как бывает в долинах Штирии, берег Мура сразу заволокло плотной завесой тумана. Домой Брандтер прибыл поздно и не застал жены - она, должно быть, ушла к соседям. Не притрагиваясь к ужину, он принялся ходить взад и вперед по горнице. Не то чтобы он хотел дождаться Ханны. О ней он сейчас почти не думал. Когда позже она пришла, они обменялись всего несколькими словами.

– Потерянный рабочий день, - сказал Брандтер.

– Ну, а ежели бы и был у тебя подмастерье, - возразила Ханна, - тебе бы все равно пришлось самому ехать за железом. Подмастерью такого не поручают.

8

В последующие дни Брандтер спал неспокойно и с рассветом обычно был уже у себя в мастерской. Прошла, наверное, неделя со дня его поездки в Юденбург, и вот однажды, поднявшись особенно рано - звезды только начинали меркнуть, а на реке еще лежал туман, - он вышел во двор, чтобы дождаться рассвета. Очертания горы напротив, такие привычные при свете дня, сейчас пока не родились, не определились, а едва слышный равномерный шум реки, протекавшей в каких-нибудь полутораста шагах от дома, делал тишину еще ощутимей. Брандтер, сидя на лавке перед домом, пил подслащенное молоко, которое каждое утро стояло для него наготове в теплом устье печи, и закусывал свежим белым хлебом. Легкие нарушения безмолвия, при этом производимые - например, тихое дребезжание кружки и тарелки, когда он ставил их на лавку, - сразу же поглощались огромным запасом тишины, накопившимся за ночь, и эти только что нанесенные крошечные ранки на девственном теле занимавшегося утра тотчас затягивались снова. Утро же нежно и властно окутывало одинокого человека, будто незримое толстое одеяло.

На востоке зажегся первый бледный луч. Дальние Козьи хребты придвинулись чуть ближе и обрисовались на фоне неба. С проселочной дороги, бежавшей вдоль реки, отдаленно донеслось неторопливое цоканье лошадиных копыт и громыхание колес. Брандтер повернул голову на эти звуки. Вскоре стала видна и повозка, крестьянская телега, на которую - это при все уменьшавшемся расстоянии отчетливо увидел Брандтер - хозяин взвалил другую, должно быть поломанную, повозку - высокую двухколесную тележку, не слишком обычный и употребительный экипаж; одно колесо его, очевидно, было вконец сломано. Брандтер, наблюдавший это явление в сумерках рассвета, на миг мрачно сдвинул брови. Вообще-то его удивило, что в такую рань к нему явился клиент, ведь эту повозку, скорее всего, везли к нему, чтобы он ее починил. Крестьянин ехал неспешной рысью и уже приближался к тому месту, где ему надо было свернуть с дороги в боковую колею, подводившую к мастерской каретника - путь к ней указывал знак при дороге (колесо на шесте).

Но крестьянин и не думал сворачивать, его лошадь продолжала трусить дальше мимо Брандтера и тащила свой громыхающий груз по дороге к Юденбургу. И тут зоркий глаз Брандтера разглядел хозяина телеги: это был один из двоих унцмарктских крестьян, сидевших на постоялом дворе за соседним столом.

Брандтер, поднявшийся было, чтобы встретить гостя, застыл на месте и осенил себя крестным знамением. Теперь только он понял, что все это означает. Итак, отныне местные крестьяне снова будут ездить в Юденбург к каретнику, как ездили прежде, до того, как он здесь поселился. Он, конечно, знал почему. Сквозь зубы Брандтер послал проклятья болтливым и несдержанным во хмелю товарищам.

Но это было еще полбеды. Несколько дней спустя, войдя в горницу по окончании трудового дня, он увидел, что жена сидит заплаканная и, как никогда, обозленная на него. Она не желала ничего говорить. Где она была? У лавочницы, выдавила она и снова начала всхлипывать. Тут он обо всем догадался и без обиняков сказал ей, в чем дело. Она расплакалась страшно и неудержимо и, рыдая навзрыд, время от времени выкрикивала отдельные слова, вроде: "мерзкие болтуны", "какой позор для нас!" и "я сказала, что это все неправда".