— Я не обязан подчиняться всему, что ты приказываешь! Ты больше мне не брат! Иди к своей придуманной невесте. Или жене, не знаю… И не жалуйся мне, когда угодишь в самое пекло ее обмана и сгоришь там!

— Если сгорю, то жаловаться не буду, — хватило у Келла духу пошутить. — Но ты, Шон, немедленно покинешь Лондон, даже если мне придется для этого лично сопровождать тебя!

— Тебе придется лично нести меня на руках!

— Что ж, думаю, и это осилю…

С этими словами Келл повернулся и покинул дом своих предков, который он с некоторых пор возненавидел и не хотел в нем жить.

Но не мысли о доме занимали его сейчас. Он думал о брате.

Конечно, Шону необходимо некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, о чем ему только что сообщил Келл. Ведь этот оголтелый шалопай и лоботряс, без сомнения, искренне полюбил Рейвен — что Келла совсем не удивляет. Только способы выражения этой любви были у него своеобразные, свойственные ему и неприемлемые для других. Тем более для Рейвен.

Келлу было неприятно: он и в страшном сне не мог предположить, что причиной их ссоры станет женщина. Только этого не хватало! Хотя, чтобы оградить Шона от беды, подумал Келл с кривоватой улыбкой, он готов жениться на всех женщинах, из-за которых брату грозят крупные неприятности.

Уже несколько последних лет Келла тревожила упорная склонность Шона к саморазрушению. Хотя опять же тому есть и объяснение и оправдание, о чем Келл не хочет и не может забыть… Если в твое чистое детство вторгается настоящий порок, последствия могут быть самыми ужасными, длительными, а порою нескончаемыми. И только очень сильные духом в состоянии преодолеть их. Шон никогда не был в числе сильных.

Началом его мученического пути можно считать день, когда от тяжелой и внезапной болезни скончался их отец, Адам Лассетер. Келлу было тогда четырнадцать лет, Шону — девять. И не успело еще остыть тело отца, как его брат, Уильям, сумел добиться всеми правдами и неправдами, чтобы оба его племянника были отняты у своей матери и переданы под его опеку. У несчастной Фионы не хватило ни сил, ни средств бороться с кланом Лассетеров. Она, вынужденная сдаться, вернулась в Ирландию, где вскоре и умерла.

Келл не может забыть прощания с матерью, когда он давал ей клятвенное обещание присмотреть за младшим братом. Обещание, которое, к стыду своему, он не смог до конца выполнить, чего не простил себе до сих пор…

Уже сидя в экипаже на пути в клуб, он продолжал с горечью размышлять о тех годах, когда им с Шоном пришлось жить под крышей дома их дяди Уильяма. После того прощания с матерью он больше не видел ее — она скончалась в Дублине от охватившей бедные кварталы города эпидемии инфлюэнцы.

Ненависть Келла к своему дяде приняла болезненный, необратимый характер. Он сопротивлялся ему во всем и бесчисленное число раз подвергался избиениям и другим наказаниям. Иначе, как дьявольским отродьем, дядя его не величал. Споры и ссоры у них происходили беспрерывно и по любому поводу. Дважды Келл убегал из дому и забирал с собой Шона, но деваться им было некуда, их отыскивали и сурово наказывали. Особенно страдал от наказаний Шон, будучи младше и слабее духом, чем брат.

Ради некоторого благополучия Шона Келл заставил себя умерить ненависть к дяде, даже внешне смириться. Он с нетерпением ожидал времени, когда подрастет настолько, что сможет давать ему достойный отпор. Затем вообще избавится от его опеки и станет опекать младшего брата.

В семнадцать лет Келл уехал на учебу в один из университетов. Шон оставался дома, с ним занимались частные учителя, которые часто сменялись, не выдерживая поведения своего трудноуправляемого ученика.

Приезжая домой на каникулы, Келл обращал внимание на то, что характер его брата с возрастом не выравнивается, как он все время надеялся, а наоборот, становится более подавленным, неврастеничным; Шон, казалось, пребывал в постоянном страхе. Однако сколько Келл его ни расспрашивал, тот утверждал, что с ним все в порядке.

Лишь через полтора года, в очередной раз приехав из университета, Келл узнал всю омерзительную правду, которую его тринадцатилетний брат стыдился ему открыть. Правда заключалась в том, что их дядя Уильям Лассетер испытывает неодолимую тягу к подросткам, и Шон стал объектом его притязаний.

В день, когда это открылось Келлу (как раз перед Рождеством), он собирался пойти в церковь на дневную службу и позвал с собой Шона. Тот сидел перед камином у себя в комнате, накинув на плечи одеяло, его била дрожь, у него зуб на зуб не попадал.

— Я не могу идти в церковь, Келл, — пробормотал он в ответ на предложение брата. — Я слишком грязный.

— Что ты такое говоришь, парень! — воскликнул Келл. — Хочешь сказать, что давно не мыл уши и шею?

Шон не улыбнулся от подобного предположения. С тем же страдальческим выражением лица он ответил:

— Я моюсь каждый день. Но не становлюсь от этого чище. Господи, помоги мне!.. Он заставляет меня, Келл! Я ничего не могу с ним поделать!..

Мальчик закрыл лицо руками и разрыдался. Начав говорить, он уже переборол стыд и рассказал Келлу все: как уже несколько месяцев дядя принуждает его к разврату, а он… он боится этого человека и подчиняется ему.