— Попытайся уснуть — а я позабочусь о том, чтобы тебе не приснилось ничего дурного.

— Хорошо бы — мне так хочется забвения и покоя.

Она легла у костра и закрыла глаза. Дардалион сделал глубокий вдох и снова сосредоточился, произнося молитву Мира и обволакивая ею Даниаль. Дыхание женщины сделалось глубоким и ровным. Дардалион освободил свой дух от цепей и воспарил в ночное небо, кружа в ярком лунном свете. Его обмякшее тело осталось у костра.

Свободен!

Один в Пустоте.

Усилием воли он перестал подниматься ввысь и начал оглядывать землю в поисках Нездешнего.

Далеко на юго-востоке дрожало багровое зарево горящих городов, на севере и западе светились огни — судя по правильным промежуткам, сторожевые костры вагрийцев. На юге мерцал в лесу одинокий огонек, и Дардалион устремился к нему.

У костра в лесу спали шестеро. Седьмой сидел на камне и хлебал что-то из медного котелка. Слетев к нему, Дардалион почувствовал прикосновение страха. В этом человеке присутствовало зло.

Он хотел улететь, но человек у костра поднял голову и усмехнулся.

— Мы еще разыщем тебя, священник, — прошептал он.

Дардалион замер на месте. Человек поставил свой котелок, закрыл глаза... и уединение Дардалиона нарушилось. Рядом с ним возник воин с черным мечом и щитом. Священник рванулся в небеса, но призрачный воин оказался проворнее и успел коснуться мечом его спины. Боль пронзила Дардалиона, и он закричал.

Воин с усмешкой парил перед ним.

— Я не стану пока убивать тебя, священник. Мне нужен Нездешний. Отдай его мне, и будешь жить.

— Кто ты? — прошептал Дардалион, стараясь выиграть время.

— Мое имя не скажет тебе ничего. Но я принадлежу к Братству и обязан исполнить то, что мне поручено. Нездешний должен умереть.

— Братство, говоришь ты? Ты тоже священник?

— Если хочешь — да, только тебе, жалкий святоша, не понять, чему я служу. Сила, хитрость, коварство, страх — вот чему я поклоняюсь, ибо они дают власть. Истинную власть.

— Значит, ты служишь Тьме?

— Тьма, Свет... Эти пустые слова только сбивают с толку. Я служу Князю Лжи, Создателю Хаоса.

— Почему ты преследуешь Нездешнего? Он не мистик.

— Он убил того, кого убивать не следовало, хотя тот человек, без сомнения, вполне заслужил свою смерть. Теперь Нездешний должен умереть сам. Ты приведешь его ко мне?

— Я не могу.

— Ползи же своей дорогой, червь. Мне омерзительна твоя кротость. Я убью тебя завтра, когда стемнеет. Я найду твой дух, куда бы он ни скрылся, и уничтожу его.

— Зачем? Что тебе это даст?

— Удовольствие, больше ничего, — но этого мне достаточно.

— Тогда я буду ждать тебя.

— Конечно, будешь — а как же иначе? Такие, как ты, любят страдать — это прибавляет вам святости.

***

Нездешний сам дивился своему гневу, чувствуя себя растерянным и до смешного обиженным. Въехав на поросший лесом холм, он спешился. “Чего это ты?” — спросил он себя. Можно ли обижаться на правду?

И все же его задело за живое сравнение с наемниками, насилующими и убивающими невинных: несмотря на грозную славу, которую он снискал, он ни разу не убил ни женщины, ни ребенка. И никогда никого не насиловал и не унизил. Почему же после слов этой девчонки он чувствует себя таким грязным? Почему видит себя в черном свете?

Это все священник!

Проклятый священник!

Последние двадцать лет Нездешний прожил во мраке, но Дардалион словно фонарем осветил темные закоулки его души.

Он сел на траву. Ночь была прохладна и ясна, а воздух сладок.

Двадцать лет — а вспомнить нечего. Двадцать лет он, как пиявка, покорно цепляется за неуступчивую скалу жизни.

Что же теперь?

— Теперь ты умрешь, дуралей, — сказал он вслух. — Священник уморит тебя своей святостью.

Но правда ли это? Этого ли он боится?

Двадцать лет он разъезжал по горам и долам, по городам и весям, по диким надирским степям и гибельным пустыням. Все это время он не позволял себе заводить друзей. Ничья участь его не трогала. Он шел по жизни, словно живая крепость с неприступными стенами, одинокий, насколько это доступно человеку.

И зачем он только спас священника? Этот вопрос не давал ему покоя. Стены рухнули, и оборона прорвалась, словно мокрый пергамент.

Чутье побуждало его сесть на коня и бросить своих спутников — а он доверял своему чутью, отточенному годами опасного ремесла. Он оставался живым лишь благодаря быстроте, с которой действовал: наносил удар, как змея, и уходил, пока не рассвело.