Шрифт:
— Я убью его! — зло пообещал урманин.
— Может быть, — покладисто откликнулся эст и, нагнувшись ко мне, удрученно покачал головой. — А с ней-то что будем делать?
— Ничего, — беспечно хмыкнул урманин. — Потащим домой. Твоя мать давно хотела девчонку-рабыню.
Рабыню?! Ну уж нет! Я бросилась в море не для того,. чтоб вновь стать рабой! Лучше умереть! Урмане любят убивать, и этот ничем не отличается от прочих.
План возник в моей голове мгновенно. Собрав все силы, я дождалась, пока урманин наклонится и возьмется за край волокуши, а потом резким движением, от которого померкло в глазах, рванулась к нему. Оружия у меня не было — только зубы, но я не промахнулась.
— Пусти! — Чья-то рука потянула меня прочь от вскрикнувшего от неожиданности урманина.
— Отцепи ее, Рекони! — придя в себя, зарычал он. Но почему-то не ударил. От удивления я разжала зубы. Держась за прокушенное плечо, мальчишка смотрел на меня узкими от гнева глазами.
— Ты что, ошалела? — спросил он и вдруг закричал: — Не надо, Рекони!
Прут выпал из руки замахнувшегося на меня эста.
— Но, Олав…
— Ты не понимаешь, — торопливо забормотал урманин. — Она не виновата!
Он выгораживал меня?! Но почему?
Меня затошнило от вкуса чужой крови, и, постепенно затихая, голоса мальчишек превратились в едва различимый шепот. А потом пропал и он…
— Вот так, девочка, вот так… — Теплые мамины руки бережно обмывали мое лицо холодной водой, ее мягкий голос сочился сквозь тьму беспамятства.
— Мама! — жалобно простонала я и очнулась. Конечно, мамы рядом не было, а надо мной сидела круглолицая женщина с добрыми и немного грустными глазами. На ее. коленях стоял тазик с зеленоватой жижей, а из крепко сжатых пальцев торчал краешек мокрой тряпицы.
— Не бойся, девочка.
Она была эстонкой. Это я поняла по говору и добротной, не похожей на нашу одежде. Два ряда бус свешивались с ее груди, чуть не касаясь моего лица. Невольно я шарахнулась в сторону и вскрикнула от боли.
— Ничего, девочка, — мгновенно отозвалась она. — Все пройдет.
В горнице, где я лежала, было светло, уютно и непривычно чисто. Ряды вышитых полавочников устилали длинные лавки, по полу бежала узкая дорожка из полосатой крашенины, а от постели пахло молоком и сеном.
"Может, это ирий? [27] — мелькнуло в голове. — Я умерла и попала в ирий… Ведь и там могут встретиться эстонки".
— Меня зовут Рекон, — сказала женщина. — А моего мужа Реас. Мы — эсты. Мальчики подобрали тебя на берегу и принесли сюда.
Значит, все-таки не ирий. Я разочарованно вздохнула и, готовясь к худшему, впилась пальцами в теплые, наваленные на меня шкуры.
— Ты ничего не хотела говорить им о себе, — продолжала Рекон. — Хотя и захоти — не смогла бы.
27
Рай у древних славян.
Почему? Я постаралась шевельнуть губами. Они не слушались. Язык наткнулся на два острых, торчащих вверх обломка. Всего два… Черный Трор постарался не сильно искалечить товар.
— Ты не переживай, — посочувствовала эстонка. — Красавицей ты, может, и не будешь, но, когда все заживет, говорить сможешь. А я тебя подлечу. Вот только как тебя звать — не знаю.
Она поднялась и, внимательно глядя на меня, сцепила белые пухлые пальцы на вышитом переднике:
— Реас любит мальчиков, а мне всегда хотелось иметь дочь. Только боги не дали. Ты для меня — дар. Дар моря… И, словно прислушиваясь к себе самой, повторила:
— Дара…
Вот так Рекон назвала меня моим же именем. Она не ошиблась — мои разбитые губы быстро зажили, а обломки зубов — чтоб не болели — вытащил Олав. Я не скоро привыкла к его лающему говору, и, едва он открывал рот, предо мной вставало лицо мальчишки-берсерка, но Олав оказался на редкость терпелив. Он понимал меня куда лучше своего названого старшего брата Рекони, поскольку сам был рабом. И хотя Рекон и Реас звали урманина сыном, Олав чувствовал себя в их доме словно птица в человечьем жилье.
— Когда-то я жил в Норвегии. Мой отец был конунгом, по-вашему князем, и мать — дочерью ярла, — в краткие мгновения откровенности поверял он мне. — Отца подло убили, а мать и мой воспитатель, Торольф Вшивая Борода, пытались увезти меня от убийц. Я не помню лиц, помню лишь, что мы все время куда-то бежали и прятались. А потом мать повезла меня морем, и на нас напал эст Клеркон. Он взял нас в плен, но Торольф был слишком стар для раба. Эст убил его. Когда Торольф умирал, то потянулся ко мне и прошептал: «Ты — сын Трюггви-конунга! Запомни это и умей до времени молчать». Мудрее Торольфа не было никого на свете, и я помню его последние слова. Когда я вырасту, то пойду к конунгу Руси и поступлю в его дружину, а потом соберу свой хирд, построю большой драккар со змеиной головой на носу и найду своих врагов".