– Шляется бог знат куда... Диви работы дома не было б...

Соломиных сидел на грядке, свесив ноги. Испачканные дегтем придорожные травы хлестали по сапогам.

Беспалых излагал надоевшую всем историю, как он жил в германском плену.

– Били-и...
– вскрикивал он по-бабьи.
– Вот, черти, били-и!

Кубдя съязвил:

– Ум-то и выбили...

– У меня, паря, не выбьешь! Душу вынь, а ума не достанешь.

– Далеко?

– Дальше твоей избы...

Кубдя расхохотался. Баба хлестнула вожжой лошадь.

– Ржут, треклятые! Все на даровщинку метят. Нет, чтоб землю пахать!..

– Мы - мастеровые, - сказал Горбулин, - ты небось без кадушки-то сдохнешь.

Баба раздраженно проговорила:

– Много мне мужик-то кадушек наделал? Кому-нибудь, да не мне. Так, околачиваетесь вы... Землю не поделили...

Баба всегда провожала Соломиных так, как-будто хоронила; затем, когда он приносил деньги, покупала себе обновы и смолкала. Поэтому он сквозь волос, густо наросший вокруг рта, бормотал изредка:

– Будет! Как курица яйцо снесла, захватило тебя...

Горбулин поехал ради товарищей и ему было скучно. Он попытался было пристроиться соснуть, но в колеях попадали толстые корни деревьев и телегу встряхивало. Позади, в селе, остались мягкие шаньги, блины, пироги с калиной он с неприязнью взглянул на Кубдю и закурил.

Кубдя насвистывал, напевал, смеялся над Беспалых - нос, щеки его, усы быстро и послушно двигались.

Считали до Улеи десять верст. Леший их мерил должно быть или дорога такая, будто по кочкам, - плотники приехали в Улею под вечер.

Над речкой видны были избы - темные, с зацветшими стеклами.
– Старой работы и стекла и избы. Через речку шаткий, без перил, деревянный мост упирается в самый подъем, заросший матерым лесом, горы. Направо - по ущелью луга. По ним платиновой ниткой вшита Улейка. Монастырь в низкой каменной стене задыхается, в соснах и березах, одна белая беседка выскочила и повисла над обрывом в кустах тальника и черемухи.

– Стой, - сказал Кубдя.

Плотники соскочили на землю. Кубдя сказал:

– Поздно будет бабе-то ехать. Много ли тут - пешком дойдем. Пусть едет домой.

Соломиных согласился.

– Пущай.

И сказал сердито бабе:

– Поезжай, дойдем.

Жена заворотила лошадь и, отъезжая, спросила:

– В воскресенье-то придешь, али к тебе приехать?..

– А приезжай лучше, - прогудел Соломиных.

Кубдя крикнул:

– Гостинцев вези.

– Лихоманку тебе в зоб, а не гостинцев!.. Но-о!..

– Ишь, бойкая!.. Кумом не буду...

– Видмедь тебе кум-от!..

III.

Мешки и одежда лежали на траве грязной кучей. Горбулин смотрел на них так, как-будто собирался лечь сейчас и уснуть. Всех порядком потрясла корнистая дорога и все с удовольствием притискивали подошвами густо-зеленую траву. Кубдя посмотрел на монастырь и довольным голосом проговорил:

– Доехали, лихоманка его дери! Ишь, на самый подол горы-то забрался, чисто у баб оборка... На зеленое - красным...

Соломиных спросил:

– А квартера там какова? Говорил подрядчик, Кубдя?

– Квартера, говорит, новая. Не живаная.

– Таки-то дела...

Соломиных взял под мышки копошившегося у мешков Беспалых и вывел его на дорогу.

– Пошли, что ли?

Беспалых, корчась, отскочил в сторону:

– Обожди! Поись надо...

– Растрясло тебя. Не успел приехать, уж есть.

На Кубдю словно нашло озарение. Он весь как-то изощренно передернулся, что даже дабовые штаны пошли волнами, и ковким молодым голосом воскликнул:

– Эй, ломота!.. Али к чорту этому старому, Емолину, сегодня итти? А ну его!.. Ночуем здесь, а завтра пойдем. Хоть там и квартера новая и изба срубленая свежая, а нам - наплевать, понял?

Выслушали Кубдино излитие и Соломиных проговорил:

– Проситься у кого, что ли, будем?

– Как мы есть теперь шпана, кобылка, - сказал Кубдя с удовольствием, - то теперь нам в избу лезть стыдно.

– Под голым небом ночевать, что ли?

Кубдя по-солдатски вытянулся и корявое его лицо с белесыми бровями потекло в несдерживаемой улыбке:

– Так точно!
– весело выкрикнул он.

Беспалых сидел на траве и оттуда вставил:

– Замерзнем, паря!

Горбулин не любил ночевать в новорубленных избах и нехотя сказал: