В дверь резко постучали, затем нетерпеливо еще раз стукнули. Все, кто был в подвале, переглянулись, поставили на место поднятые стаканы. Долинин кивнул в сторону двери, Ползунков поднялся с табурета и откинул крючок.

Вошел непривычно строгий Лукомцев и с ним закутанная в изодранную шаль высокая худая женщина. С неудовольствием, из-под накупленных бровей, окинул полковник взглядом пирующих, стол с закусками и бутылки, сбросил папаху.

– Люба!
– вскрикнула Варенька и метнулась к закутанной женщине, чтобы поскорее развязать смерзшиеся узлы ее дерюжной шали.

Все поднялись из-за стола. Да, перед ними была она, Ткачева Люба. Но как трудно было ее узнать! Широкий незаживший шрам от мочки уха до уголка губ пересекал наискось лицо, глаза тонули в опухших синих веках, багровые и черные большие пятна лежали на щеках и на лбу. Любу усадили на стул. Она молчала. Дышала тяжело, держась за грудь.

– Два часа назад приползла к нашему боевому охранению. Сильно обморожена, - сказал Лукомцев.
– Надо срочно отправить в Ленинград.

Полковник волновался. Когда в штабную землянку привели эту измученную девушку, чистым и нежным лицом которой, ее мужеством и простотой, ясностью суждений он любовался весной в кабинете Долинина, Лукомцев почувствовал не меньшую боль за нее, чем если бы это была его родная дочь. Он немедленно вызвал врачей, но Люба от всякой помощи решительно отказалась; она отхлебнула только глоток портвейна из чашки и потребовала, чтобы ее тотчас, сию же секунду, отвезли к Долинину.

– В Ленинград?
– переспросил Долинин.
– Да, в Ленинград. Конечно. Приготовь машину!
– приказал он Ползункову.

Но Лукомцев остановил шофера, поспешно сорвавшего ватник со стены:

– Не надо! Отвезем на моей.

– Я никуда не поеду, - незнакомым глухим голосом сказала Люба и, казалось, без всякой связи добавила: - Наум Ефимович погиб...

– Солдатов!

Долинин схватил ее за руку, она застонала и, зябко подергивая плечами, вздрагивая, как в малярийном приступе, отрывисто заговорила:

– Мы никак не могли уничтожить Савельева, городского голову. А он наступал и наступал на пас. Нам оставалось только прятаться. Ни о какой боевой работе уже не думали. Каждую минуту ждали конца. Наум Ефимович не выдержал. Прямо днем вошел в Славск, ворвался в дом и в упор застрелил Савельева.

– Наум Ефимович!
– воскликнула Варенька.
– Как это на него похоже! Его, наверно, уговаривали не ходить?

– Конечно уговаривали!
– ответила Люба.
– Но разве Наума

Ефимовича уговоришь?

– И его схватили?
– спросил Пресняков.

– Схватили? Что вы! На него комендант Славска, полковник Турнер, наступал с пулеметами. Но Наум Ефимович засел в каменной башенке возле моста и отстреливался, пока хватило патронов...

Люба заплакала и сквозь плач едва разобрали ее слова:

– Последнюю пулю он оставил себе...

"Вот она, смерть, достойная жизни!
– подумал ошеломленный страшным известием Долинин.
– Прощай, дорогой Наум, так и не свиделись". Он потерял неласкового, но близкого друга.

– А что же с тобой?
– спросила Варенька, поглаживая покрытые нарывами ледяные руки Любы.

– Со мной? Мучили очень.

Эти слова прозвучали так просто, будто Люба сказала: "споткнулась немножко" или "ударилась в темноте о косяк двери".

– Мы отходили к Оредежу маленькими группками. Одну из них - и я в ней была - окружили немцы. Четыре дня мы непрерывно отстреливались. Потом меня догнали две огромные собаки, затрепали всю, изгрызли. Пока я с ними боролась, подоспели солдаты, подняли, связали. А потом - гестапо...
– Она застонала.

– Но как же ты вырвалась, как ты ушла?

– Ночью... Повезли из Славска в Красногвардейск. Со мной везли обрусевшую прибалтийскую немку - почему-то она взорвала офицерское кино в Славске. А почему - не знаю: с нами у нее не было связи. Ее должны были везти еще дальше Красногвардейска - в Псков или даже в Берлин. К высшему начальству. Важная преступница... Ну, вот мы лежали в открытом кузове, как дрова, спина к спине... Чувствую, что она шевелит пальцами, развязывает веревки на моих руках. Я сначала испугалась: не провокация ли, развяжет, а солдаты убьют "при попытке к бегству". Но потом подумала: пусть, лучше уж от пули умереть, чем от петли. Развязала она мне, я - ей. И когда переехали мост через Ижору, вскочили обе и выбросились через борт прямо в кусты. Насыпь там высокая. Скатились по ней вниз, побежали кустами, лесом, благо снег в лесу не очень еще глубокий. Позади стреляли, орали, жгли ракеты. Ведь в кузове пас стерегли два солдата, а в кабине сидел какой-то гестаповский "фюрер" - не разглядела лычек какой. Бежали, останавливаясь только для того, чтобы поесть снегу: жажда очень томила. На одной из таких остановок она мне и рассказала, что взорвала кино: сто сорок убитых, пятьдесят или семьдесят раненых. Мы это уже в отряде знали. Хотела ее порасспросить подробнее, но позади нас стрельба приближалась, мы решили разойтись в разные стороны. Я спросила только, как ее зовут, уже издали она назвалась "Евангелина Берг. Ева".

Цымбал поднялся со стула, на котором все еще сидел возле стола, и рванулся к двери. Долинин заслонил ему дорогу.

– Спокойней, Виктор!
– сказал вполголоса.
– Она еще тоже, может быть, жива. Спокойней. Возьмите себя в руки!

Цымбал взглянул на него испуганно, недоумевающе. Он никогда и никому не обмолвился о конспиративном имени своей Кати. Как узнал это Долинин? И не знают ли другие? Он был не виноват, он крепко хранил свою и Катину тайну и выдал ее только Долинину этим рывком к двери, к выходу. А куда он рвался? Куда бы он пошел? И что бы смог изменить своими метаниями по морозной улице? Прав Долинин. Если жива Люба, то живет еще, может быть, и Катя. Надо снова ждать, ждать, ждать...