"Вестник", совершенный, сложнейший организм, воплотил в себе все

новейшие достижения технической мысли, он был битком набит чудесами автоматики, многие из которых появились буквально в последние годы.

Он стоил пирамид или, скажем, висячих садов, он так же поражал, хотя нас ох как трудно чем-нибудь удивить. Мы привыкли к чудесам, да и не от нас это пошло, а наверное, от того еще полулегендарного школьника, который преспокойно заворачивал свои бутерброды в газету с первыми фотографиями обратной стороны Луны. А после Гагарина, после знаменитой дощечки из нержавеющей стали со словами: "Здесь люди с планеты Земля впервые ступили ногой на Луну ", после полета на Марс, пересадки мозга, не говоря уже о массе других, менее броских событий, мы психологически настолько привыкли к любым, даже самым сенсационным сообщениям, что обходимся без бурных восторгов и хождения на руках, и уж тем более не морщимся скептически, цедя с гримасой: "Не верю".

И все же "Вестник" поражал, что было, пожалуй, высшей оценкой нашего труда. В довершение ко всему, благодаря чудесной автоматике, легкостью управления он спорил с велосипедом, поэтому на его борту требовалось присутствие только одного человека. Впрочем, даже и этого человека мог, наверное, заменить автомат, на каковую тему и велись до-олгие споры в Космоцентре. В конечном итоге возобладало, на мой взгляд, единственно правильное мнение: поскольку Большой Космос - это не околоземное пространство и даже не Солнечная, необходимо создание системы "человек-корабль", где за человеком оставалось бы право решающего голоса в оценке той или иной ситуации, возможной в процессе полета. Как будет реагировать человеческий организм на длительное воздействие скоростей, многократно превышающих привычные для Солнечной системы? Как поведет себя новая автоматика, достаточно ли она надежна и совершенна, годится ли для межзвездных полетов? "Ссбачки или белые мыши вам на это не ответят! " крикнул он тогда вслед Садовниченко. "А вдруг вы или Зонин вернетесь оттуда, - ткнул пальцем вверх Садовниченко, - тоже собачкой? Или еще чем похуже?"

Ну, дело не в этом. Ясно, что слово оставалось за человеком, который должен был сесть за пульт управления "Вестника". А сесть за этот пульт мог только специалист.

Он повел плечом, устраиваясь поудобнее, но глаза не открыл, лишь повернул голову, отворачиваясь от солнца, сместившегося к западу и вновь проникшего под неплотно прикрытые веки. Лесная птица взволнованно крикнула где-то вверху, за спиной, и опять стало тихо.

Да, это мог сделать специалист, но не просто специалист, не любой специалист, а специалист, участвовавший в создании корабля, обладающий необходимым здоровьем, имеющий опыт работы в космосе... В общем, или я, Андрей Громов, или Уильям Зонин, Билл Зонин, Бизон, тоже бывший "ковшик", потом сослуживец, так же много отдавший созданию "Вестника". Прозвище ему удивительно подходило, он и впрямь был похож на бизона, массивный, широкоплечий, всегда чуточку насупленный, словно обиженный на что-то. "Билл, можно подумать, что ты и на самом деле бизон и до сих пор обижаешься на людей за жестокое истребление твоих собратьев. Но ведь тех людей давно нет! " - сказал я ему когда-то, еще на первом курсе института. Тогда Зонин не удостоил меня

ответом. Постепенно у меня сложилось впечатление, что угрюмость

Билла чем-то сродни печальной маске на лице клоуна, хотя вполне возможно, я принимал лицо за маску... Здоровенный Бизон... Как-то на спор он перетащил на себе в другую комнату тумбу вычислителя, установленную в отделе с помощью автотягача. И шутить он умел, сохраняя при этом свой насупленный вид, и я так и не понял до конца, что такое его угрюмость... Лишь однажды, после защиты диплома, на прощальном вечере в институте, когда мы с ним, слегка опьяневшие от вина и прекрасного чувства полного (наконец-то!) приобщения к жизни, вышли в институтский сад, у него вырвались странные слова: "Эх, переиграть бы все! На машинку времени и в прошлое..." Помню, я переспросил, но он ничего больше не сказал...

...Комиссии долго мытарили нас с Биллом и наконец остановили свой

выбop на мне, Андрее Громове. Именно я повел "Вестник" от Земли. "Вестник" был великолепным кораблем... Стоп! А почему "был"?

Вот и первый вопрос, на который нельзя дать никакого вразумительного ответа. Куда он делся, экспериментальный чудо-корабль, со всей своей почти фантастической автоматикой, что же с ним случилось задолго до конца гигантской дуги, упирающейся своими остриями в Солнечную систему? Есть простейший ответ: и сам "Вестник", и полет просто привиделись во сне. "Или казалось явью мне то, что было сном? Так значит, долго спал я и сам не знал о том..." У многих простых ответов есть один серьезный недостаток: они неправильны. Существенный недостаток.

Он хотел усмехнуться, но ему было совсем не смешно. Он провел ладонью по груди и ощутил холодок карманных застежек. Холодок тонкой струйкой перелился в тело, окатил сердце и оно на мгновение замерло, застигнутое врасплох. Да, на нем был полетный комбинезон. Он надел его после старта с околоземной орбиты.

Значит, привиделась эта поляна? Надо открыть глаза, немедленно открыть глаза!

Он быстро открыл глаза.

Боже мой, но почему именно она? Березка-сиденье, как напоминание о бессилии, о вине перед белой птицей, вине, которую

не искупить уже ничем. Потому что не в силах человеческих возвращать прошлое. Время необратимо, оно течет от прошлого к будущему, и настоящее становится прошлым, а будущее - настоящим... Главное - настоящее становится прошлым, которое ПРОШЛО и его не изменить даже взрывами всех самых разрушительных бомб, оно не услышит и не дрогнет даже если разом крикнут ему все люди мира, и не взлетит ни одна пылинка, ни один лист не упадет, потому что они уже были, а стали - прошлым... Кому понадобилось вновь возвращать ему то, о чем он никогда не забывал и без этого напоминания?

Надо встать и идти, идти той же дорогой, к тому месту. А потом? Потом будет видно.

Это уже было подобием какого-то решения и самое главное - давало возможность действовать. А действие всегда зарождает надежду.

На что угодно, неважно.

Он заставил себя встать и пойти мимо березки-сиденья, мимо серого растрескавшегося пня, мимо муравейника. Он не удержался и легонько пнул муравейник. С шорохом поехали вниз, на ботинок, серые травинки, иголки, засуетились потревоженные рыжие муравьи, полезли вверх по ноге. Он резко стряхнул их и пошел дальше, отвел в сторону колючий подол елового сарафана и углубился в лес.