Лишь механик думал об ином.

Весь день ярилось в голубизне солнце, и, стоило глянуть в сторону, каждый видел, как набухавший на глазах ручей мчался по склону по прямой, минуя спасительные для долины петли старого русла.

И это видели все.

Колонна остановилась впритык к одному из островков пышного ельника, утопавшего в снегу. А за ним шли снежные поля, глубокий снег, в котором завтра придется пробивать траншеи в рост человека, а может быть, и глубже.

Разбили палатку, в которой можно было выспаться на славу, не свернувшись калачиком, а вытянув натруженные, тоскующие по отдыху ноги, улегшись в удобные спальные мешки. Они уже отдыхали, видели сны наяву, заставляя себя ожидать, а потом прожевывать ужин.

За едой Лютов сказал:

– И этот ельник, приютивший нас, и весь лес в долине через год, ну через два погибнут.

– Вы виноваты!
– вырвалось у Тошки.

– Даже если мы кругом виноваты...

– А кто же еще?
– с набитым ртом едва выговорил Утробин.

– Даже если мы кругом виноваты,- упрямо продолжил Лютов, - сейчас есть еще возможность спасти и лес, и всю долину. Мы спустимся обратно, вниз. И ночью, когда вода спадет, засыплем, заделаем прораны в старом русле. Тогда река пойдет завтра по нему. Решайте!

– Почему это нам решать?
– Утробин, приготовившийся лезть в спальный мешок, хлопнул себя по коленям, обтянутым теплыми подштанниками.- А?! Скажите, люди добрые! Ответьте! Они - вот такие вот механички!
– изгадят землю, испоганят ее, а потом придут барашками, станут к сознательности призывать. Так что ж! Мы-то вот с вами, ребята, чем виноваты? Только тем, что не было нас здесь тогда! Пурга, говоришь? Боялись людей, видите ли, потерять? О чем раньше думали? А?! Сказать нечего? Нечего!

Отелло стянул шапку и, зажав ее в кулаке, стал бить ею, словно боксерской перчаткой в ладонь другой руки.

– Подожди, Утробин, - встрепенулся Лютов.
– Когда же было думать? В дороге перед перевалом нас пурга застала. Вниз катиться? Какой же смысл? Там, у подола, нас бы замело. А тут в километре - скальная гряда, что ширма. Мы разведали - тихо около нее! Где это твое "раньше"? Когда, по-твоему, думать-то нам следовало?

– Еще раньше!
– зло и упрямо сказал Утробин.

– Да ты смеешься, Селиван!
– Тараторив сплюнул и усилил громкость транзистора. Это всегда являлось признаком того, что он собирается одеваться. Беспрерывно играющую "Селгу" Тошка 32 спрятал под свитер, потом стал натягивать ватник.

– Зачем же смеяться?
– поглаживая ладонями крепкие колени, обтянутые теплыми подштанниками, раскачивался Утробин.
– Плакать над вами, дураками, надо. Одни нагадили, а вы убирать собрались. Вот пусть он, этот механик, и попашет и попляшет под луной. Ха-ха-ха!

Заматывая на шее шарф, Бажан сказал:

– Ишь, какой идейный противник! Работать тебе не хочется, Селиван. Ведь за пахоту под луной не заплатят. Он бы пошел, если бы заплатили за особую выработку. Он бы плясал за рычагами - рванул на себя гривенник. От себя гривенник, двинул отвалом - рубль.

– Зачем обижать человека?
– пожал плечами Тошка.
– Старый. Устал он.

– Я устал?
– почти взвизгнул Утробин.- Да я вам сто очков вперед дам! Надо было бы пройти эту трассу за четверо суток вместо недели, как вы колупались, я бы прошел! Днем и ночью вкалывал бы, а прошел! Только ломать горб за чужие грехи - спасибо! Ишачьте сами!

– Шейлок он, - сказал Гурамишвили, перестав мучить ушанку и напялив ее наконец на голову.- Он все меряет на аршин рубля! Не знаю, могли или не могли люди в пургу не пойти на крайнюю меру. Верю - не могли! Лютову верю. Пойду ишачить. И спасибо Лютову - честно признался: надо спасать землю на склоне, реку спасать, тайгу, которая останется без воды, зверей, теперешних и будущих. Знаю: сейчас надо спасать. Сегодня, а не завтра.

Тараторив натянул телогрейку, поправил за пазухой попискивающую "Селгу":

– Сейчас даже не важно - кто виноват.

– Потом поспорим, - поднялся Бажан,- когда речку загоним в русло. Пошли,и плечом откинул полог палатки.

– Он старый человек, - бормотал Тошка, застегивая поверх ватника широкий солдатский ремень.
– Бедный человек...

– Бедный?
– снова взвился голос Утробина.
– Да я тебя с потрохами куплю!

За брезентовой стенкой резко застрелял пускач. Тошка, не желая, видимо, повышать голоса, повертел неопределенно рукой и тоже вышел. Проговорив еще что-то в спину Тошки, Утробин лег на нары и укрылся с головой. Забил второй пускач, потом третий.

Лютов все еще сидел у наспех сбитого стола, тупо глядя на мерно чадящее за проволочной решеткой пламечко фонаря "летучая мышь". Он все еще надеялся, что неожиданно долгий для него разговор - всего лишь упрямое препирательство Селивана. Вот-вот Утробин откинет с головы ватник, может, захохочет, натягивая штаны, и они, все пятеро, отправятся вниз. Они спустятся к перебитым траками и полозьями балков берегам онемевшего от ночного заморозка ручья и наложат на пробоины пластыри грунта и щебня. Они будут работать всю ночь, а когда часам к десяти утра солнце прогреет склон и юркие талые воды зазвенят по камням, час от часу набирая силу, поток не обрушится в прораны, не станет вымывать на склоне зачатки оврага, чтоб через год или два превратить его в глубокий мертвый каньон.