Последнее письмо, в отличие от остальных, было написано от руки — на разлинованных тетрадных листках, темными чернилами. Я развернул его.

«19 августа 1931 г. Кембридж, штат Массачусетс, США

Мой дорогой и злосчастный преемник!

Да, я невольно уверяю себя, что ты есть, что ты ждешь где-то, готовый спасти меня в день, когда жизнь моя рухнет в пропасть. И, получив новую информацию, в дополнение к той, которую ты уже — я верю — усвоил, я должен наполнить до краев эту чашу горечи. «Малое знание опасно», — говаривал мой друг Хеджес. Но его больше нет, и смерть его на моей совести так же верно, как если бы я открыл дверь, своей рукой нанес ему удар и потом стал звать на помощь. Конечно же, я этого не делал. Если ты продолжаешь читать, то не сомневаешься в моих словах.

Я же в конечном счете усомнился в собственных силах, и причина сомнений связана с несправедливой и ужасной кончиной Хеджеса. Я бежал от его могилы в Америку — почти буквально: я уже получил назначение и начал собирать вещи в тот день, когда посетил кладбище в Дорсете, где он покоится в мире. После переезда в Америку, разочаровавшего некоторых коллег в Оксфорде и, боюсь, сильно опечалившего моих родителей, я оказался в новом, более светлом мире, где семестр (я зачислен на три и буду добиваться возможности остаться еще) начинается раньше, а у студентов открытые лица и деловитый вид, чего не бывает у оксфордцев. Но даже здесь я не мог совершенно забыть о своем знакомстве с не-умершими. И в результате, как видно, он… или оно — не порвало знакомства со мной.

Как ты помнишь, в ночь нападения на Хеджеса для меня неожиданно прояснилось значение гравюры в моей зловещей книге, и я уверился, что проклятая гробница со стамбульской карты должна быть могилой Влада Дракулы. Я произнес вслух: "Где же эта могила? " — и вторично растревожил некую ужасную сущность, приславшую мне предостережение ценой жизни моего любимого друга. Быть может, только ненормальный станет сражаться против законов природы — или, как в данном случае, ее беззакония, — но, поверь, моя ненависть оказалась сильнее страха, и тогда я поклялся себе отыскать последний ключ и, если достанет силы, настичь моего преследователя в собственном его логове. Эта дерзкая мысль сделалась для меня такой же привычной, как желание опубликовать очередную статью или получить постоянную должность в жизнерадостной атмосфере университета, пленившего мое израненное сердце.

Исполнение преподавательских обязанностей вошло в привычную колею, и я собирался в конце семестра ненадолго съездить в Англию: повидать родителей и передать свою докторскую для публикации в то доброе лондонское издательство, где мной все больше интересовались. И тут я снова вышел на след Дракулы, исторического или сверхъестественного, пока не знаю. Мне пришло в голову, что следующим шагом надо подробнее изучить таинственную книгу: откуда она взялась, кто ее создал и насколько давно. Я передал ее (признаюсь, с неохотой) в Смитсоновский институт. Там покачали головами по поводу необычности моих вопросов и намекнули, что столь подробное исследование обойдется мне дорого. Но я был упрям и твердо решил, что ни одного фартинга из оставшегося от деда наследства или из моих скромных сбережений не потрачу на еду и одежду, пока Хеджес, неотомщенный (но, слава богу, в мире), лежит на кладбище, которому еще лет пятьдесят полагалось бы дожидаться его гроба. Я больше ничего не боялся, потому что худшее, что я мог себе представить, уже случилось: по крайней мере в этом смысле силы тьмы просчитались.

Меня заставила отступиться и в полной мере возвратила во власть прежним страхам не зверская сторона следующего события, но его прозрачность.

В Смитсоновском институте мою книгу передали маленькому библиофилу по имени Говард Мартин: доброжелательному, хотя несколько замкнутому человеку, принявшему мою задачу так близко к сердцу, будто ему известна была моя история (нет, пожалуй, будь ему известна моя история, он с первого визита указал бы мне на дверь). Однако он, пожалуй, видел за ней лишь страсть к историческим загадкам и, разделяя ее, сделал для меня все что мог. А мог он очень много. Он провел самые тщательные анализы и собирал их результаты с вниманием, которое сделало бы честь Оксфорду и казалось почти невероятным в этой довольно бюрократической вашингтонской музейной конторе. Я преисполнился почтения к нему и, еще больше, — к его знанию издательского дела в Европе периода до и сразу после Гуттенберга.

Сделав все, что считал возможным, он написал мне, что я могу получить результаты и что он считает нужным передать мне книгу из рук в руки, как она была вручена ему, если я не захочу получить ее по почте. Я взял билет на поезд, на следующее утро побродил немного по городу и явился к его кабинету за десять минут до назначенного времени. Сердце у меня стучало и во рту пересохло: руки чесались снова заполучить книгу и познакомиться с ее историей.

Мистер Мартин отворил дверь и с легкой улыбкой пригласил меня войти.

— Рад, что вы выбрались, — произнес он тем тягучим американским говорком, который со временем стал для меня самым близким наречием в мире.

Мы расположились в его заваленном манускриптами кабинете. Я оказался лицом к нему, и меня сразу поразила перемена в его внешности. Я несколько минут говорил с ним в прошлый раз, так что запомнил лицо, и ничто в его аккуратной профессиональной переписке со мной не наводило на мысль о болезни. Однако всего за полгода он исхудал и побледнел, осунулся, а на изжелта-серой коже неестественно выделялись алые губы. Костюм свободно висел у него на плечах, и сидел он, слегка подавшись вперед, словно от боли и слабости не мог держаться прямо. Казалось, жизнь вытекла из него.

Я убеждал себя, что просто в прошлый раз в спешке был невнимателен к собеседнику, а теперь, познакомившись с ним по переписке, стал наблюдательнее или более сочувственно отношусь к объекту наблюдений, однако не мог избавиться от чувства, что за короткое время его источил какой-то червь. Я уверял себя, что, возможно, он страдает мучительной и безнадежной болезнью, например скоротечной формой рака. Разумеется, приличия не допускали обсуждения этой темы.

— Итак, доктор Росси, — обратился он ко мне на американский манер, — думаю, вы даже не догадывались, насколько ценным предметом владеете.