Но смех ее замер тогда, когда в следующий миг я протянул руку Моргане. Она приблизила свои губы к моему уху и прошептала: «Ненормальный!» Теперь я в этом не сомневался и громко расхохотался. Вместо того, чтобы отказаться, Моргана оперлась на мою руку, спрыгивая вниз, но глаза ее оставались ледяными.

Я посмотрел в глаза Эгберту, и они дрогнули и потемнели. Он желал бы, чтобы я отошел от него подальше: словно я был болен заразной болезнью, чье имя Несчастье. Но я помнил, что это он вытащил меня из прилива, и он дал мне свободу.

— Хоть ты и запретил, Эгберт, но я встану перед тобой на колени в память о прошлом.

— Думаю, сейчас твои колени слишком одеревенели для поклонов, — ответил он. — Но, клянусь Богом, вряд ли со мной не случилось бы того же, окажись я на твоем месте.

— Он достаточно хорош, чтобы стоять позади тебя, Эгберт, — сказал Хастингс. — Возможно, ты и теперь ставишь не на ту лошадку.

Он повернулся к Моргане и склонился перед ней с изяществом итальянского придворного, заставив разинуть рты и вытаращить глаза всех видевших это викингов:

— Принцесса, на корме тебе приготовлено место. Я приношу свои извинения за то, что просил тебя явиться сюда. Но вы с Оге были как-то любовниками, и случившееся касается и тебя.

— Я не знаю, о каком случае идет речь, — ответила она.

— Я убежден, что ты была свидетелем великого события, и хочу, чтобы стала свидетелем еще одного, которое увенчает остальные.

— Это правда, что мы с Оге были когда-то любовниками, — гордо подняв голову, отчеканила Моргана, и ее глаза загорелись, как у сердитой кошки. — Но теперь я ненавижу его, и то, что происходит между тобой и им, меня не касается. Я желаю лишь спокойно вернуться домой, как ты и обещал мне.

— И ты отправишься через несколько часов. Безумие, некогда овладевшее мной на отцовском пиру, перешло к человеку, не сумевшему противостоять ему. Я бы либо повенчался со смертью, либо стал повелителем бриттов, владыкой всей Англии.

Хастингс говорил довольно спокойно и твердо, но без торжественности. Затем он повернулся к брату Годвину, стоящему возле гроба Аэлы на «Гримхильде»:

— Хотел бы ты стать прелатом всей Англии?

— Пока что я останусь здесь, у тела короля.

— Как угодно. Просто ты мог бы стоять ближе и лучше видеть и слышать то, что тебе суждено запомнить надолго. Оге, черные платки на головах женщин — христианский знак скорби по умершему. Ты, конечно, узнал высокородную Энит, мать Аэлы; я послал за ней прошлой ночью.

— Я узнал королеву по ее полноте, — ответил я.

— Ты не возражаешь повторить ей эти слова? Она не понимает наш язык.

— Она поняла язык Рагнара, можешь не сомневаться, — И я повернулся к Энит, чтобы сказать ей по-английски: — Энит, я узнал тебя по твоей полноте.

Она подняла вуаль. Я думал, она плюнет мне в лицо, но она продолжала стоять, покачиваясь на носках, словно пьяная, ее глаза были закрыты, а лицо — мертвенно-бледно.

— Оге, ты хорошо знаешь, что она здесь, чтобы свидетельствовать против тебя. Ты можешь льстить или смеяться над ней, но ничто не изменит твою судьбу. Боги велики и слышат норманнов, взывающих к ним, но твоя душа не столь заносчива, чтобы мечтать о крыльях.

Я во все глаза смотрел на его девять ран и едва заметил, когда он кончил говорить, а потому несколько замешкался с ответом.

— Нет, полагаю, что нет.

— Ты узнаешь другую женщину?

— Сперва я решил, что это Берта, но она ниже Берты.

— Она была при дворе Аэлы всего несколько недель. Однако, сдается мне, что она носит вдовий наряд по Рагнару — тогда как все женщины при дворе одели скорбные одежды из уважения к печали Энит о сыне ее, короле. Я приказал ей одеться так, чтобы удивить тебя, но это печальное зрелище. Подними вуаль, Меера.

Я узнал быстрые движения и чувственную фигуру Мееры. И меня не удивило то, что она здесь, чтобы свести счеты. Но ее лицо, сохранившее свежесть юности, поразило меня. Вряд ли она выглядела лучше в тот день, когда привела Рагнара в сокровищницу старого иудея в Кордове, еще до моего рождения.

— Хастингс, ты глупец, что пообещал Моргане безопасный путь и охрану до того, как получил выкуп у Родри, — сказала Меера, пристально глядя мне в лицо.

— Я смотрю, ты опять за свое, Меера. Я сам позабочусь о том, чтобы разделаться со своими врагами: и с Эдмундом, королем англов, и с Этельредом, и с его младшим братом Альфредом. Оге, ты избавил меня от Аэлы…

— Я избавил от него себя, Хастингс, — перебил его я.

— Ты расплатился с ним сполна по всем своим долгам. Но теперь я должен тебе еще больше, такое невозможно оплатить. Что могут заплатить люди богам за дар жизни и неотвратимость смерти? Когда викинг приносит в жертву коней, рабов или скот — все то, что добыл сам, — пытается ли он задобрит богов, чтобы они не оставили его без удачи, или же выказывает обычное уважение к могучей силе? Если бы не ты, я жил бы лишь наполовину.

— Если бы не ты, Хастингс, я бы по-прежнему работал в поле в своем ошейнике.