— А как она шла под парусом! А когда мы стояли на якоре и растягивали парус над бортами, внутри не смог бы выпрямиться и карлик, но зато там было сухо и тепло, возле горшка с углями.

— Да.

— У нее шесть длинных весел, и с крепкими гребцами она вполне могла бы выйти в открытое море. Но в ней было бы трудновато во время свирепой бури и тяжело грести против сильного прилива. Если бы нас было хотя бы четверо, мы бы могли идти под парусом при попутном ветре, пришвартовываться при встречном, грести в штиль и стоять на якоре вдали от берега во время шторма, если б не успели укрыться где-нибудь. Если же шторм застигнет нас у берега, путешествие закончится, — я остановился, приказав себе прекратить болтовню, — но нас с тобой только двое.

— Помнится, мы вдвоем управлялись с ней, и она повиновалась твоей воле.

— Та девушка, Берта, сильна и высока. Она будет третьей.

— А у меня есть племянник. Он недавно приехал сюда продавать гагачий пух. В худшем случае, он подарит мягкую постель твоей принцессе. Его зовут Куола. У него сильная спина и опасности привлекают его больше, чем женщины. Он станет четвертым.

Вопрос так и вертелся на кончике языка, и я задал его:

— Китти, как ты думаешь, все ли из нас отправятся на берег мертвых к середине лета?

— Ты, Куола и я, может, и отправимся вниз. Если же умрет принцесса, ее вознесут вверх на небеса. И Берту, конечно, вместе с ней. Христиане говорят, там все счастливы. Но она не будет счастливой, если посмотрит вниз и увидит нас, наши тела, пожираемые чудовищами. Поэтому ангелы не позволят ей смотреть вниз.

— Я не хочу, чтобы она смотрела вниз.

— Живые или мертвые, вы двое вскоре расстанетесь. Ты должен завоевать какой-нибудь город за лебединой дорогой и распроститься со своими мечтами. Так почему бы тебе не проститься с ними сейчас? Завоевывай и живи.

— Как мне жить? Милостью богов?

— Я думала, что след от рабского ошейника все еще виден на твоей шее, и значит, ты мог бы принять их жалость, а, может, и покровительство.

— Ты так не думала. Ты говорила в прошедшем времени, и, значит, ключ судьбы повернут, мосты сожжены. Разве можно, упав на колени перед Одином, сложить руки и умолять его изменить мою судьбу, словно христианин перед своим Богом? Нет, когда я говорю с ним, мой яростный крик летит в небо, и мое дыхание смешивается с ветром, и я у него ничего не прошу, я только призываю его и жду ответа. Я хорошо знаю, что он не в силах изменить мою судьбу. Судьба превыше него, так же, как река выше своего ложа, а Небо выше Земли. Но он все равно мой бог. Возможно, христианский Бог способен изменить судьбу человека к лучшему или к худшему, и потому-то мы страшимся его больше, чем всех чудовищ Хель. Но у меня закружилась голова.

— А у меня болит сердце, — просто сказала Китти после долгого молчания. — Я ведь не воин Одина, а только жертва богов или судьбы, которой я страшусь сильнее всего. Это очень дорогая цена за мечту — вечная разлука с домашним очагом в изгнании или в смерти, а затем и расставание с самой мечтою заодно. Эта цена была высока и за то, что я выкормила тебя своим молоком. Твои губы тогда были мягкими, но если теперь они стали жесткими, то вправе ли я разрывать наши узы? Мои груди были полны и круглы, и если теперь они высохли, оттолкнешь ли ты меня?

— И все же я скорее брошу тебя за борт во время бури, чтобы облегчить лодку, чем позволю ей затонуть и утопить мою мечту. Такова моя судьба. Но правда в том, что твоя судьба неразрывно связана с моей.

Тогда она подошла ко мне и вытащила у меня из-за пазухи то, что я называл своим оберегом, талисманом и носил на шнурке из оленьей кожи на груди.

Это был полированный круг шириной в три пальца, а толщиной — в один, сверкавший как агат и наполненный, казалось, золотыми искрами. Как-то я подумал, что он, должно быть, драгоценный, но потом узнал, что это, хоть и достаточно редкий, но вовсе не столь драгоценный кварц, называющийся «золотой камень». В центре круга было отверстие шириной в полпальца.

Мой разум осмелел, выбрав судьбу, и я решился произнести то, на что не решался прежде.

— Ты часто смотришь на мой оберег, Китти, почему?

— Я увидела его, когда впервые взяла тебя на руки. Он висел на простом шнурке, и был тяжелым грузом для детской шейки. Что еще тут скажешь?

— И что ты думаешь об этом, желтокожая?

— Ничего особенного. Это оберег, который носят на шее, и он, должно быть, не из здешних мест.

— Ты ни слова не сказал о нем, когда пыталась убедить Эгберта в моем благородном происхождении.

— Ну что ж, теперь можно объяснить. Это не драгоценный камень, а просто симпатичная безделушка. Некоторые называют такой камушек «золотом дурака». Самое тоненькое серебряное колечко, и то стоит дороже, даже заколками для волос можно гордиться больше. Не может быть, чтобы знатная женщина повесила его на шею своему ребенку.

— Тогда почему бы не швырнуть его в море?

— Потому что для бедной женщины этот камень мог быть самой ценной вещью в ее хижине, и она могла повесить его тебе на шею в знак огромной и горячей любви. Ты не помнишь ее нежные руки, теплое дыхание и ласковый голос, свет ее глаз. Но мне кажется, что об этом помнит твое сердце. Оно знает о долге перед матерью, который выше всех долгов на свете.