— Ага. — Монах почесал лохматую бровь. — Через недельку наведайся. Если получится раньше, дам знать.

— Ты уж постарайся, — просительно заглянул ему в глаза дьяк.

— Я тоже не о себе радею, — усмехнулся монах…

Дома Никиту Авдеевича ждал верный Антипа. Он нетерпеливо слонялся по двору и, как только возок въехал в ворота, тут же кинулся к хозяину.

— Что?! Пленник? — встревожился дьяк, заметив необычное возбуждение горбуна. — Или татарин?

— Нет, человек к тебе прискакал от поляков.

— От поляков? — недоверчиво переспросил Бухвостов и поспешил в терем.

Кто бы это мог прискакать к нему из Речи Посполитой следом за Павлином? Какие еще вести привез неизвестный гонец? Что еще там стряслось в дальней стороне, неужто король приказал собирать войско, намереваясь вновь двинуть его на Москву? Тогда жди гонцов с дурными вестями и от Федьки Паршина: беда не приходит одна и вместе с поляками зашевелится Крымская орда, понукаемая из Константинополя. Ох, лишенько, удастся ли вздремнуть до утра?

В горнице навстречу ему поднялся с лавки насквозь пропыленный черноусый мужчина с осунувшимся лицом. Едва переставляя негнущиеся от долгой дороги в седле ноги, он подошел к Бухвостову и подал письмо:

— От Любомира. Это отправил в Рим тот пан, которому везли молитвенник.

— Знакомый вроде? — кольнул его взглядом дьяк. — Приезжал от Паршина? Фрол?

— Он самый, — подтвердил казак.

— А Любомир как там?

— Скачет.

— Куда? — удивленно поднял брови Никита Авдеевич.

— В Рим.

Бухвостов охнул и тяжело опустился в кресло, услужливо поданное горбуном. Вот это были новости…

Спать Илью уложили на лавке в той горнице, где накормили ужином, — рослый стрелец принес большой овчинный тулуп, постелил его на широкую лавку, кинул в изголовье подушку и уселся рядом, явно намереваясь ни на минуту не спускать глаз с пленника. У дверей устроился второй стрелец, вооруженный саблей и пистолетами. Но Илья и не помышлял о побеге: куда теперь бежать, если и те, кому он служил, чуть не лишили жизни? Попробуй, заявись к ним снова — враз удавят или сунут нож под лопатку. Однако и здесь тоже не медом намазано. Он прекрасно понимал, что скоро за него возьмутся по-настоящему и не будет больше ни тулупа под боком, ни сытного ужина с боярского стола. Возьмут на дыбу и кнутом выбьют все, что знаешь. А в перерывах между допросами отправят зализывать разорванные кнутом бока и опаленные огнями пятки в холодный поруб. Сколько раз ему приходило раньше на ум, что именно такова и будет расплата за службу полякам, за то, что связался в свое время с Данилкой Демидовым и подался к нему в шайку, бросив во время последней войны свое хозяйство. Но он заглушал страх вином и надеялся миновать сей горькой чаши, а она уже вот, у самых губ, и придется, видно, испить ее до дна.

Эх, глупый ты, пан Марцин Гонсерек! Знал бы, кому доверил сопровождать своего гонца к тайному человеку иезуитов в Москве! Облапошили тебя, как недоумка на торгу. Да шут с ним, с паном! Он далеко и в безопасности, а отдуваться придется бедному Илье.

Поворочавшись с боку на бок, он все же задремал — взяла свое усталость от долгой дороги, да и отяжелел после ужина. Однако долго поспать не удалось. Чужие грубые пальцы вцепились в плечо и встряхнули:

— Вставай!

Илья приоткрыл глаза и зажмурился от яркого света. Неужели уже утро? Нет, просто горница, ярко освещенная горящими свечами, а за окнами еще ночная темень. Сев на лавке, он с трудом разлепил припухшие веки и увидел напротив дородного хозяина дома, развалившегося в кресле. Стрельцы стояли у дверей. Пленник сразу подобрался, и сон как рукой сняло.

Некоторое время Бухвостов молча рассматривал Илью, который под его тяжелым взглядом опустил голову и уставился в пол. На душе у пленника было погано и муторно, мохнатый липкий страх сжал его ледяными объятиями, не давая свободно вздохнуть. Тишина, прерываемая лишь потрескиванием свечей и сопением хозяина, жутко давила на уши. Хотелось заорать во все горло и броситься головой в окно, чтобы убиться насмерть.

— Облегчишь душу? — нарушил молчание Никита Авдеевич.

— Чем? — почти прошелестел Илья и удивился, словно со стороны услышав свой слабый голос. Неужели это он сказал?

— Не согрешишь, так и не покаешься, а не покаешься, так и не спасешься, — вздохнул дьяк. — Покайся! Не заставляй меня грех на душу брать. Глядишь, и спасеньице выйдет.

Ему действительно не хотелось брать грех на душу, приказывать тащить пленника на дыбу: хлипкий больно, долго не протянет, а Пахом быстро превратит его в окровавленный кусок мяса, обезумевший от жуткой боли. Бывает, у таких, как этот мужичок в пыточной, разум мутится, а как с ним после этого говорить?

— В чем покаяться? — Илья поднял на него глаза.

Поглядев в них, Никита Авдеевич понял: дыба не понадобится! Пленника уже сломал собственный страх: он будет любыми средствами цепляться не только за жизнь, но даже за ее призрак. Да, слабы людишки, которых подобрали паны себе в подручные. Одно слово — отребье!

— А ты рассказывай, рассказывай, — ласково улыбнулся Бухвостов. — Я стану тебя слушать да расспрашивать. Вот и поладим.

— Что рассказывать?

— Все, — выдохнул дьяк. — Как на духу! Или хочешь на дыбу?

— Нет! — отшатнулся Илья, стукнувшись затылком о стену.