Она прикусила губу, когда увидела, что капитан Девро шевельнулся и застонал. Она не знала, быстро ли он оправится, но уже было видно, что оправится. В этом она не сомневалась.

— Кэп… — голос черного был неожиданно нежным.

— Кэм… — в голосе Девро слышалось смущение и неуверенность, чего раньше Мередит не приходилось слышать. — Какого… черта?

— Кажется, вас ударили кувшином с водой.

Фигура на кровати шевельнулась и раздался поток ирландских ругательств. Мередит поморщилась, покраснела и отвернулась, как только увидела, что Кэм на нее смотрит. Его обычно невыразительный рот сложился в улыбке.

— Кэп, мы не одни, — сказал он тем же внушительным голосом, каким велел ей сесть на стул.

Квинн, застонав, сел.

— Она еще здесь?

Кэм кивнул в угол за спиной Квинна.

От резкого движения у Квинна закружилась голова, и он замер, ожидая, когда утихнет звон в ушах. Его одежда промокла, голова болела, а на душе было горько от собственной глупой беззаботности.

Второй раз в жизни он позволил женщине сделать из него дурака. Сейчас, когда столько было поставлено на карту, он позволил потребностям тела взять верх над рассудком и осторожностью. Его глаза сузились, а лицо напряглось, когда он медленно обернулся и посмотрел не девушку на стуле.

На ее лице был страх, но вместе с тем и вызов. С упрямой гордостью она вздернула подбородок, и Квинн услышал, как посмеивается Кэм.

Он повернулся к Кэму и вопросительно на него посмотрел. Он был еще слишком слаб, чтобы много говорить.

— Когда я вошел, она стояла возле вас на коленях. Она бросила тряпку с пятнами крови. Может быть, она собиралась отправить вас в долгое темное путешествие. — Кэм усмехнулся, видя смятение на лице Квинна.

— Который час? — резко спросил Квинн.

— Через два часа отправляемся.

— А груз?

— На борту.

— И то ничего, — с горечью ответил Квинн, Кэм пожал плечами.

— Что вы будете делать?

— Хочу услышать ответы на некоторые вопросы. Оставь нас, Кэм.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — вопрос был явно опрометчивым.

Мередит слушала их разговор со страхом и удивлением. Тон черного был не таким, каким раб разговаривает со своим хозяином. Раб говорил дерзко, вызывающе, даже с издевкой. Словно они были друзьями. Или равными по положению.

— Нет, — так же выразительно ответил капитан. В его голосе звучало даже какое-то глуповатое недоумение, но глаза, смотревшие на нее, были холодными. Ее руки, лежащие на коленях, задрожали.

Она попыталась думать о чем-нибудь другом, все равно о чем. Чем были связаны эти двое? Она заставила себя вспомнить тот первый обед с капитаном, когда он слишком явно показал, что это из-за него хромает Кэм.

Но действительно ли он говорил это? “Вспомни, Мередит, — сказала она себе. Это должно быть очень важно”. И она вспомнила. Каждое слово из того разговора.

“И вы рискуете брать его на Север? ” — спросил один из охотников за рабами.

“Однажды он попытался, и больше не будет этого делать”, — пришел ответ Девро.

Из чего она сделала вывод… такой, какой он хотел, чтобы все сделали, догадалась она сейчас.

Едва сознавая, что Девро с помощью Кэма с трудом идет к двери, она еще раз взглянула на картину на стене. Господи, подумала она. Не может быть. Пастор сказал бы ей. Он бы ей объяснил.

Она знала, что кто-то перевозит рабов по реке, но сотни пароходов бороздили Миссисипи. Кому могло прийти в голову, что это “Лаки Леди”!

Но почему же он так обеспокоен тем, что обнаружил ее возле склада Элиаса? Разве только, как она подозревала, если он не состоит в сговоре с охотниками за беглыми рабами. А если так, то как объяснить его дружбу с этим огромным черным, который вдруг перестал коверкать слова, как делают все рабы, и заговорил правильно, ничуть не хуже нее?

Кажется, капитан Девро и человек по имени Кэм пришли к какому-то решению, и это решение позволяет им больше не притворяться в ее присутствии.

От того, что это могло значить, ее зазнобило. Никто не знал, что она здесь. Ни одна живая душа. Они легко могли убить ее и утопить тело ночью в Миссисипи. И она задрожала увидев, что дверь запирается, а ключ падает в карман Квинна Девро.

Она не отрываясь смотрела на него, а он, не обращая на нее внимания, подошел к зеркалу и стал разглядывать рану на голове, из которой по-прежнему сочилась кровь.

Все внутри Мередит сжалось. Рана была глубокой, и страх Мередит был отчасти вытеснен чувством вины. Раньше она никогда не переживала, что ничем не может помочь, но ведь раньше она никому не наносила телесных повреждений, кроме того случая, напомнила она себе, когда на этом же самом пароходе дала капитану пощечину.

Что же в нем подвигало ее на обычно чуждую ей жестокость?